Я очутилась на совершенно новой планете.

Фактически я осталась на той же самой планете, конечно же. На том же испанском острове, тут, на Земле. Однако все было новым.

Вдруг все оказалось пронизано ощущением чуда, впечатления стали небывало яркими. Я переживала подобное в прошлом очень редко: когда встречала дикую лису или наблюдала за мурмурацией скворцов, – но теперь чувствовала это постоянно. Не только пробуя на вкус апельсиновый сок или арбуз (хотя фрукты теперь явно казались мне более изысканной едой, чем прежде). Но это касалось всей природы, включая людей.

Все воспринималось гораздо ярче, чем когда-либо. Внешне ничего не изменилось. Мир был тем же, что и в прошлом году и годом ранее. И остров был тем же, по которому я гуляла вчера.

Видишь ли, если захочешь посетить новый мир, тебе не нужен космический корабль. Все, что нужно, – это смена мировоззрения.

А мое мировоззрение полностью поменялось.

Все вокруг вопило о красоте.

Ярко-голубое небо. Запах сосен. Стрекот цикад. Дрожащий от жары воздух там, где дорога встречалась с небом. Все это было невероятно реальным и волшебным одновременно.

Я включила радио. Играла та самая электронная музыка, живенькая мелодия бразильского ди-джея Алока, которую я сразу узнала, хотя, разумеется, никогда ее прежде не слышала, но сигнал прерывался, так что я переключилась на волну с испанской поп-музыкой. Там играла песня, которую я тоже никогда раньше не слышала, хотя почему-то знала о ней все. Я знала ее название – «Ухожу» («Despechá»). Знала, что ее пела испанская певица Розалия, она выпустила этот сингл в 2022 году. Я предположила, что это знание просто восполняло пробелы. Нам не нужны все кусочки мозаики для понимания общей картины. Но теперь я будто бы могла прийти к целой картине, получив всего один элемент. Мне достаточно было услышать какую-то поп-песенку, чтобы узнать обо всей поп-музыке в целом. Я понимала слова в этой испанской песне. Слышала решимость певицы танцем излечить свое разбитое сердце, чувствовала ее веселье. Мне нравилось, что из ее боли рождается радость. Я сразу это поняла. Может, я даже слегка крутила плечами, пританцовывая за рулем, хотя никогда прежде не слышала этот музыкальный стиль. А потом поставили песню того самого рэпера «Твенти Ван Севедж», и она мне понравилась. Я включила погромче и кивала в такт, будто мне было не семьдесят два года и я обладала иным складом ума.

Последовательности повсюду. Наблюдаешь что-то в прошлом, например слышишь чью-то беседу в самолете, а потом это возникает в настоящем, чуть изменившись. Певица на футболке у соседки по ряду превращается в песню, которую слушаешь сейчас. И вот заиграла старая песня Тейлор Свифт «Зеркальный шар»[50], а я ощутила себя разом всеми людьми, которые когда-либо наслаждались этой мелодией. Я осознала, что тоже была зеркальным шаром, только инвертированным. Зеркала во мне направлены вовнутрь. И не мир видит меня в каждом зеркале, а сам мир виден в отражениях, и я – ядро, и мир светит на меня со всех сторон одновременно – звучит пугающе, но в тот момент это казалось головокружительно прекрасным. Трек закончился, началась реклама, а от рекламы – как и от новостей – меня слегка подташнивает, так что я переключилась на волну с классической рок-музыкой, и там играла песня группы AC/DC «Ты не давала мне спать всю ночь»[51]. Я слышала ее раньше, ее включал Карл, но тогда я просила выключить, от нее у меня голова трещала. А теперь я включила погромче! На полную громкость. И подпевала, открыв окно в машине, и это одновременно было нелепо и грустно, ведь раньше я никогда не пела в машине. В этом чувствовалась такая простая мощь, и мне хотелось, чтобы Карл был рядом, чтобы обсудить с ним это. Это была жизнь. AC/DC была жизнь. Я была жизнь.

Все может быть прекрасным, если правильно смотреть и слушать, Морис. Любой жанр музыки. Любая грусть и любое наслаждение. Каждый вдох и выдох. Каждое гитарное соло. Каждый голос. Каждый цветок у шоссе.

Я вспомнила строчку из Мэри Шелли. Из «Франкенштейна». Эта книга для меня стоит на втором месте после «Графа Монте-Кристо». Звучит фраза так: «В моей душе творится что-то такое, чего я не понимаю»[52].

Я сделала радио потише, когда подъехала к белой площади у церкви, там сидела парочка богатых старых хиппи: они улыбались, загорелые, обмотанные ниже пояса в пестрый шелк, сидели в плетеных креслах в открытом кафе, попивая голубые коктейли. Проезжая мимо, я почувствовала их расслабленное удовлетворение, словно оно было моим – оно достигло моего сознания, словно какой-то туман. В дверном проеме стоял старик и, прищурившись, озадаченно смотрел на мир. Я видела, как он играл на этой самой улице ребенком, возможно еще в пятидесятые, толкал по брусчатке крошечный жестяной мотоцикл с коляской под бдительным присмотром полицейского в форме. И никакого веганского кафе не было и в помине.

Выехав из Санта-Гертрудис, я переключилась на волну классической музыки. Radio Clásica. Там играла первая часть концерта Элгара[53] для виолончели в ми-минор. Ее я тоже раньше слышала. Дома я часто слушала классическую музыку, но теперь я чувствовала ее каждой частичкой своей души. Звуки струнных инструментов были подобны приливу, и я плыла по этим волнам – высоко, не чувствуя ни почвы под ногами, ни дна, не видя берега, – меня несло течение чувств, и не за что было удержаться, кроме как за осознание, что я жива.

Я подъехала к маленькой автомастерской, где два работника пытались втиснуть матрас в багажник минивэна, совершенно к такому не предназначенного. Они смеялись, и, минуя их, я ощутила, как их счастье проходит сквозь меня, словно рябь по воде.