Свет, который я теперь видела, исходил не от налобных фонарей. Они по-прежнему не горели.

Нет, этот свет возник в ста метрах от нас. Флуоресценция. И быстрые рыбки, которые, как мне казалось, улепетывали от чего-то, на самом деле плыли в другом направлении. К этому свету.

Флуоресцентное нечто над полем водорослей, одновременно яркое и бледное, сначала имело форму облака, а потом превратилось в сферу. Геометрически идеальную сферу. Такую, о которой писали Евклид и Архимед тысячи лет назад, но которая на Земле существует лишь как абстрактная идея и не встречается в природе. Нечто колебалось между формой нечеткого облака и точной сферы, и потому казалось инопланетным, неземным. Оно было не очень крупным – больше теннисного мячика, но меньше футбольного. Поначалу. Размер тоже менялся – рос, потом сжимался – как дышат легкие. Цвет у него был голубой, но такого оттенка я никогда не видела прежде. Не морской голубой, не совсем, хотя цвет тоже менялся, как размер и форма. Рыбки проплывали сквозь него, шли на свет.

Мне очень жаль, что я так плохо объясняю, но трудно описать то, чему нет земного соответствия. Как только я сравниваю это с чем-то, я тут же понимаю, что все совсем не так. Полагаю, описывать это – все равно что описывать сложную, противоречивую эмоцию. Ты поймешь это с возрастом. Это похоже на тихое удовлетворение, которое можно получить от чувства скорби или от плача, это как жить с болью. Как светлая грусть понимания, что все в этой жизни проходит.

Это было захватывающе, уж это я точно могу сказать. Это было самое невероятное, что мне доводилось увидеть в жизни. Я повернулась к Альберто, и, несмотря на маску и регулятор, увидела, что он улыбается. Его фонарик снова работал. И мой тоже. Улыбка Альберто была улыбкой узнавания, гордости, так родственник делится своим любимым фильмом. Но самым невероятным был не вид этого нечто, но его присутствие, потому что я будто смотрела на некое чувство.

Да. Все так. Я будто смотрела на некое чувство.

Я знаю, что это звучит нелепо, но только так я могу это объяснить. Будто бы это была любовь или надежда, и я смотрела прямо на нее. Или, скорее, эмоция, для которой у нас нет названия, но которую мы ощущаем на каком-то глубинном уровне, таим в себе, но которая объединяет нас. Я смотрела на что-то вне меня, конечно же, но и одновременно на что-то, что у меня внутри.

И, наверное, я смотрела на это довольно долго, пока не заметила, что Альберто указывает на облако, а затем делает быструю последовательность жестов: большие пальцы вверх, знак «окей», а затем раскрытая ладонь – так обычно непослушному лабрадору дают команду «место». Так я и поступила. Осталась на месте. И смотрела, как флуоресцентная сфера снова стала флуоресцентным облаком, потом медленно вновь изменила форму, вытянулась, словно рука, явно в направлении неслучайном, будто обладала волей. Эта световая полоса приблизилась к раненой рыбе, груперу, коснулась раны. Затем почти так же быстро свет вернулся в форму колеблющегося облака-сферы, а рыбина осталась, только теперь она явно была исцелена. Каждая чешуйка на своем месте – и рыба встрепенулась и уплыла прочь.

Я повернулась к Альберто: казалось, он удивлен гораздо меньше, чем я. Он все еще улыбался, но так обыденно, будто наблюдал закат, сидя в кафе. Когда я обернулась, это уже происходило снова. Сфера стала облаком, и часть облака вновь простерла длинную руку света. Только на этот раз – не к раненой рыбе.

А ко мне.