Это был старый, ветхий и скрипучий деревянный дайв-бот с еще более древним мотором, который глох и снова заводился, при этом рыча, как раззадоренный пес, завидевший шуструю белку. Даже в эту темную, безлунную ночь было видно, что краска сходит с лодки клочьями, так что разобрать можно было только последние две буквы названия «Neptuno». Если бы я верила в знаки, которые подает нам вселенная, название лодки – «no» – стало бы еще одной причиной, чтобы не плыть на ней. Но все же я поднялась на борт.

Море было спокойным. Вода мягко плескалась о корпус бота – нежный и до странности волнующий звук: будто бы все Средиземное море притихло в ожидании. Огни светили на берегу, с которого мы только что отчалили, и на горизонте сверкала пара огоньков Форментеры.

Альберто стоял у руля и упрямо смотрел вдаль, как настоящий флибустьер, пока я переодевалась в цветастый купальник, приобретенный на рынке хиппи. В тусклом свете фонаря на боте моя кожа была почти сине-зеленого оттенка, и я стыдилась своего дряхлого голого тела даже с учетом новеньких, гладких ног – хотя мой проводник вовсе на меня не смотрел, да и сам был далеко не Адонис! Думаю, эта черта меня особенно бесила в Альберто. То, с какой легкостью он относился к своему телу. Как он позволял себе выставлять его напоказ: пузо, растительность на теле – и не застегивал рубашки, носил смехотворно короткие джинсовые шорты. Не знаю, потому ли, что он был мужчиной, или просто такой уж он человек, но он действительно не заморачивался. А я, напротив, беспокоилась слишком сильно. Моя нестихающая тревога по поводу собственного существования вечно замыкалась на физическом теле. Всю свою жизнь я ненавидела свою нынешнюю внешность, а потом, оглядываясь назад, находила ее приятной. Не сомневаюсь, что где-то в будущем сидит девяностолетняя Грейс и гадает, почему же я не нравилась себе в семьдесят два. Вот бы у нас всегда был доступ к взгляду из будущего, пока мы проживаем свое настоящее!

Разумеется, в каждый отдельно взятый момент мы так стары, как никогда прежде не были, но с другой стороны – так молоды, как уже не будем. Мне никогда особо не нравилось мое тело, и даже сейчас, когда удалили самые выпиравшие вены, я все еще стыдилась его. А как англичанка, точнее уроженка Восточного Мидленда, я была воспитана с мыслью, что стыд – это добродетель. Но еще я была женщиной, причем женщиной в возрасте, привыкшей стыдиться себя по умолчанию. Это ведь так нелепо! То, как мы осуждаем свои тела. И хотя мы становимся все более незаметными с возрастом, мы продолжаем цепляться за этот стыд. И вот мы ругаем свое тело, которое поддерживает в нас жизнь. Сомневаюсь, что воробей ворчит на свои крылья, даже когда у него начинают выпадать перышки.

Я часто мечтала стать птицей. Синей. Подобной той, что нарисовал мне Дэниел много лет назад. Но вот она я, человек! И мысль, что Альберто – уже переодетый в гидрокостюм – может обернуться и увидеть меня, подстегивала меня поторопиться, пока я неловко возилась со своим одеянием.

Влезть в гидрокостюм, кстати, то еще испытание! Это требует силы быка и ловкости акробата. Если бы гидрокостюмы существовали в древности, от Геракла обязательно потребовали бы надеть на себя такой, и это стало бы одним из его двенадцати подвигов. В конце концов, уже почти одевшись, я даже попросила Альберто помочь мне немного.

– Sí, sí, конечно… por supuesto[37]…

Затем он выключил двигатель и пристегнул мне на спину кислородный баллон, рассказал про разные части снаряжения, включая налобный фонарик. Какое-то время он казался обычным инструктором по дайвингу. Рассказал мне про регулятор, через который я буду дышать. Еще одно приспособление, нечто вроде жилета, должно было контролировать мою плавучесть, чтобы мне не пришлось все время болтать ногами. Пояс с отягощением. Маска, которая, как он сказал, очень важна, ведь я должна хорошо видеть. И ласты. Не знаю, смешно это было или страшно, я чувствовала и то, и другое. Затем он вернулся к рулю и продолжил плыть вперед.

Я понятия не имела, что я тут делаю. Да, я отчаянно хотела узнать, что случилось с Кристиной, но, думаю, существовала и другая причина, по которой я взошла на бот, и это определенно не имело никакого отношения к животной харизме Альберто. Может, на каком-то бессознательном уровне я желала умереть. Может, я хотела, чтобы со мной что-то случилось. Может, обнаружив, что я не способна ничего чувствовать на этом прекрасном острове, я поняла, что мне нечего терять.

А может – но это лишь предположение – все наоборот. Может, я ощутила потребность нарушить цикл. И совершив это, я бы выбралась из своего заточения. Я бы умерла. Или зажила бы по-настоящему. Я к тому, что, может, что-то звало меня. Будь то Кристина. Или кто-то или что-то еще. Нечто, связанное с этой странной светящейся водицей в банке из-под оливок.

– Говорят, она могла видеть будущее, – сказала я в какой-то момент, когда звук двигателя чуть притих.

– Могла, – ответил Альберто, глядя на темное очертание Форментеры перед нами. – Она видела, что ее жизнь в опасности. Но я не знаю, кто ей грозил. Кто хотел убить ее. И она тоже не знала.

– Люди не могут видеть будущее.

– Конечно могут. Они делают это постоянно. Метеорологи, экономисты… Ну, хотя бы пытаются.

Он рассмеялся. Ему это показалось смешным. Он думал, что это отличное место, чтобы глупо шутить, прямо после разговора о смерти Кристины. Он слишком много о себе воображал.

– Вы прекрасно знаете, о чем я. Вы ученый. Вы должны понимать, что это чушь. Ясновидение – это иллюзия, фокус, ему нет подтверждения, – возразила я.

– Есть многое в этой жизни, что люди считали несуществующим, а оно оказалось вполне реальным. Вплоть до конца девятнадцатого века каждый морской биолог на Земле был убежден, что жизнь не может существовать на глубине более пятисот метров ниже уровня моря. А потом люди обнаружили, что все глубины населены, и испытали шок. Настоящий шок.

– Это другое.

– Неужели? Все кажется очевидным, когда приручено историей. Но в то время это было как найти доказательство инопланетной жизни. Мы никогда не исчерпаем свою историю. И не исчерпаем науку.

– Вы ведь верите в инопланетную жизнь? Вы книжку про это написали.

– Да. Как вы думаете, верили бы вы в существование Земли, если бы никогда здесь не были? Верили бы в существование слона, черепахи, рыбы-клоуна, зебровой акулы? Это ведь все безумно.

– Я пытаюсь верить в известную реальность, – сказала я.

– А как насчет светящейся морской воды в банке из-под оливок?

Я замерла. Я точно ему о ней не говорила. Он поковырялся в своем кармане и вытащил из него бутылочку из-под рома. Только в ней был не ром. А морская вода с мягким свечением.

– Я повсюду ношу ее с собой. С тех пор, как бросил пить. Люблю быть рядом.

– С ней? Что это?

– Вы поймете, что это, очень скоро. Реальность – всего лишь иллюзия. Просто очень устойчивая. Кажется, это Эйнштейн сказал. Порой иллюзия – это реальность, которую мы пока не понимаем.

– Если она могла видеть будущее, почему она погибла?

Он нахмурился, но с улыбкой.

– Кто сказал, что она погибла?

– Все так говорят, – ответила я. – Поэтому я здесь. Потому что она умерла.

– Она не умерла. Она просто видела, что так будет. И знала, что, если останется, кто-то ее убьет. Поэтому она ушла.

– Куда?

– Я собираюсь вам это показать.

Я понятия не имела, что сказать.

– Мне семьдесят два года. Я не должна пройти проверку здоровья?

– Вы в добром здравии?

– Не вполне.

Я не хотела оглашать ему весь список. Плохие вены, больная поясница, отекающие лодыжки, шум в ушах, остеоартрит, скачки давления, депрессия, ангедония… Да быстрее аудиокнигу «Война и мир» прослушать!

– Ну что ж. Это подходит.

– Подходит? Для чего?

«Чтобы свалить мою смерть на естественные причины?»

– Увидите, – ответил он.

И это не слишком-то обнадеживало.