Вчера шел дождь.

Я была в Санта-Гертрудис. Ездила за едой. Вышла на улицу, а там дождь. Он падал крупными каплями и утешал меня. Моя машина была припаркована чуть дальше у дороги, так что я прошла мимо выцветающего плаката Лике в «Амнезии», мимо виллы с розово-пурпурной бугенвиллеей, с бассейном, который было видно сквозь решетку ворот. Я остановилась и принялась наблюдать, как капли падают и танцуют в воде. Словно перкуссия. Меня заворожило это на мгновение. Я подняла голову к небу и приоткрыла рот, насладилась минеральным вкусом дождя. Я стараюсь так делать теперь. Позволяю мгновениям брать надо мной верх, каким бы безумным это ни казалось прохожим.

Видишь ли, незадолго до того, как Альберто умер, мы сидели с ним на пляже. Ели вместе арбуз. Он выглядел постаревшим и ослабшим, его мучила боль. Но все же он казался спокойным и мудрым, красивым в тающем свете, больше философом, чем пиратом, – и мы сидели и наблюдали самый великолепный и сложный закат.

Я сказала ему, что чувствую ответственность. Что я должна отправиться в джунгли Амазонки, или в Антарктику, или в экваториальную Африку, или куда-то еще, где я могла бы использовать данные мне таланты, хотя и знаю, что они будут сильнее здесь, рядом с La Presencia.

– Оно хочет, чтобы ты осталась, – сказал он.

– Знаю. Наверно, я останусь.

Он смолк. Мы сидели в молчании, он смотрел на небо над морем и на Эс-Ведру.

– Похоже на чудо, – сказал он спустя время. – Каждый день на Ибице такие закаты, а я принимал их как должное. Понимаешь?

Я понимала.

– Галилео называл математику языком, на котором написана книга природы. И мы находимся внутри этой книги. Мы – слова на этом языке. Поэтому так трудно читать, понимать, ценить то, внутри чего мы находимся, что нам привычно. Как говорит Марта, последовательности повсюду.

– Последовательности, да. Ты говоришь, как Марта. Видимо, это тоже последовательность.

Я задумалась. Повторение математических законов в естественном мире. Спирали Фибоначчи в водоворотах, сосновых шишках, движении воды, которое создают горбатые киты в Антарктике, когда охотятся. Наши кровеносные сосуды похожи на разветвленные молнии и ветвящиеся деревья. В ткань космоса вплетены фракталы, а значит, и в нас тоже. Мы не одиноки во вселенной и не одиноки на Земле. Мы связаны друг с другом, и не только с приматами, но со всем. С козлом, с омаром, с семенами одуванчика. Ты сказал, что тебе кажется, будто ты внутри последовательности. Закономерности. И так и есть. Но она широка и великолепна, эта последовательность. Она связывает тебя с каждым живым существом во вселенной. И однажды она поразит тебя своим масштабом.

Свет еще оставался в небе – тонкой полоской, пока мы сидели на пляже. Странный, темно-красный, как кровь в темноте.

– Небо кажется таким спокойным, – проговорила я. – Хотя скоро уже ночь.

Альберто поцокал языком.

– Не думай про ночь, Грейс. Еще рано.

И я взглянула на красное небо. Его чудо я прочувствовала со всей глубиной. Его будто бы было опасно вдыхать, ведь я могла раствориться во вселенной.

– Да, – согласилась я. – Чудесно.

Я хочу, чтобы ты понимал эти мгновения. Они повсюду вокруг нас на этой одновременно знакомой и чужой для нас планете. В каждой капле дождя и частице света. Жизнь поет и сверкает. Даже когда мы глухи к ней, когда мы прячемся от нее, когда она слишком громкая и ее слишком больно переживать, когда мы не способны ее чувствовать – она здесь, ждет, чтобы ее охраняли и защищали, готовая дать нам как минимум еще одну вспышку прекрасного до того, как наступит ночь.