«Жалок тот ученик, который не превзошëл своего учителя».
В этой старой пословице таилась великая истина, и Верроккьо очень хорошо её знал. Несколько дней кряду он бродил по мастерской мрачный, как туча, и отказывался даже слово вымолвить. Впрочем, горевал он недолго. Вскоре он образумился, вновь взялся за работу и написал много других картин.
Надо признаться, что мой ангел и впрямь вышел на диво хорошо. К тому времени я стал вполне взрослым юношей, а значит, мог покинуть мастерскую Верроккьо и пуститься в собственное плавание. Я сообщил о своём решении отцу, и он помог мне получить первый заказ. Некий крестьянин, живший в городке Винчи, срубил фиговое дерево[3] и вырезал из ствола круглый деревянный щит, дабы повесить его на дверь своего дома. Но прежде ему хотелось украсить щит каким-нибудь рисунком. Сер Пьеро пришёл ко мне и осведомился, не возьму ли я на себя сей скромный труд.
– Что же мне следует нарисовать? – спросил я, беря в руки щит.
– Да что угодно, Леонардо, – ответил отец. – Мне всё равно, а крестьянину и подавно.
Тут я подумал: «А вот и случай сыграть с отцом славную шутку!» В предвкушении потехи я целыми днями рыскал по окрестностям Флоренции, пока не собрал целую коллекцию бабочек, кузнечиков, ящериц и прочих тварей. Затем я принёс всю эту живность в мастерскую и принялся за работу. Дело шло медленно – каждый раз, отправляясь на прогулку, я погружался в неведомый мир природы и пытался разгадать его тайны (хотя наверняка многие решили бы, что я зря теряю время и витаю в облаках).
В конце концов я выполнил заказ и попросил отца приехать за щитом. Сер Пьеро не замедлил явиться. Я отворил дверь, напустив на себя строгий вид, и кивком пригласил отца войти.
Перед его приходом я запер все окна – в мастерской царил полумрак. Лесная живность, трепыхаясь в клетках, производила поистине дьявольский грохот.
– Но что… – проговорил сер Пьеро, двигаясь на ощупь в потёмках. Вдруг он резко отпрянул – взору его открылось мерзкое чудище, покрытое чешуëй, из разинутой пасти которого вырывались огненные искры и языки пламени.
– Караул! – во всё горло завопил родитель. – Это что за страшилище?
Я звонко расхохотался:
– Помилуйте, отец, ужели вы не узнали ваш деревянный щит?
Дело в том, что чудище, которое отец принял за настоящее, было написано на куске дерева того самого крестьянина. Однако изображение было исполнено так живо и достоверно, что в полумраке немудрено было обмануться! Да и сам сер Пьеро, любуясь щитом при свете солнца, признал, что картина вышла на славу.
Поэтому он тотчас спросил:
– Сколько же ты просишь за работу?
– Забирайте щит и подарите его крестьянину, – ответил я. – Мне хотелось лишь проверить, поразит ли вас эта роспись, ведь истинное произведение искусства должно действовать на зрителя именно так.
Я, признаться, никогда не отличался деловой хваткой, зато отцу её было не занимать. Он немедля отправился на рынок и купил другой щит, на котором было начертано простое сердце. Его-то и вручили крестьянину.
Вскоре сер Пьеро показал мою картину миланским купцам, и они, не торгуясь, выложили за неё целых триста дукатов[4]!
Пока сер Пьеро проворачивал за моей спиной выгодное дельце, мне всё чаще приходилось сидеть без гроша в кармане. Я любил жить на широкую ногу и был большой охотник до нарядов и званых пирушек. В моей голове всегда вертелась дюжина идей, как потратить звонкие монеты, а как их заработать – ни одной.
– Леонардо! – твердили все вокруг. – Все твои беды оттого, что ты лишь прохлаждаешься и отлыниваешь от работы! Изволь взяться за ум и напиши картину, да побольше. В конце концов, живописец ты или нет?
Может, в их словах и была правда, да только на свете было кое-что и поинтереснее картин.
Я любил бродить по флорентийским улочкам и заносить в альбом всё, что видел вокруг. А как я забавлялся, рисуя лица прохожих и записывая истории, подслушанные по дороге! Толкуя с каменщиками, я узнавал, как строятся дома, а у ткачей выведывал секреты изготовления тканей. Всё это я подробно описал – кто знает, может, мои записи когда-нибудь и пригодятся!
Верроккьо любил повторять, что настоящий художник должен знать толк в анатомии. Поэтому я проникал в больницы и упрашивал лекарей пустить меня в покойницкую – там я изучал мертвецов и делал зарисовки в своём альбоме.
От такой работы кровь стыла в жилах! Но что делать, иначе не узнаешь, как устроено человеческое тело. Впрочем, когда общество покойников наводило на меня тоску, я облачался в самое нарядное платье и отправлялся ко двору правителя Флоренции. Его звали Лоренцо Медичи. Он устраивал столь блестящие и пышные празднества, что горожане прозвали его Великолепным. Я стал придумывать для него такие придворные увеселения, что у гостей дух захватывало от восторга.
На одном из таких праздников я свёл знакомство со странной личностью по прозвищу Зороастро.
– Во Флоренции все говорят, что вы из знатного рода, к тому же маг и волшебник! – воскликнул я.
– Вздор! Меня зовут Томмазо Мазини, и я сын простого садовника, – с усмешкой ответил он. – А занимаюсь я не только магией, моё дело – мастерить и изобретать.
Ах, можно ли описать словами, что это был за мастер! Он умел делать всевозможные механизмы, а мрамор, дерево и бронза так и оживали в его руках.
Стоит ли говорить, что очень скоро мы сделались большими друзьями и часто вели долгие беседы обо всём на свете. Зороастро поступил ко мне на службу, став верным и незаменимым помощником. Между тем мои денежные дела по-прежнему шли скверно. Вот почему я недолго размышлял, когда монахи из монастыря Сан-Донато предложили мне написать картину «Поклонение волхвов». За труды мне посулили щедрую плату, кров и стол.
Сперва я с головой окунулся в работу. В моём воображении возникло огромное полотно: пятьдесят семь фигур в движении, переплетаясь между собой, должны были составлять гигантский треугольник, в центре которого восседала бы Дева Мария с младенцем.
Замысел был грандиозный! Я месяцами испещрял свои тетради расчётами, набросками и эскизами. Но когда пришло время браться за кисти, мною овладело отчаяние. Возможно ли это – написать пятьдесят семь фигур в мельчайших подробностях: каждую складку на одежде, все морщинки на лицах, всякую волосинку и былинку. При одной мысли об этом у меня опускались руки. Такое занятие было не для меня. Про себя я решил, что брошу эту затею, но монахам и слова не сказал… Притворяясь, будто работаю над картиной, я продолжал жить и кормиться при монастыре. Так прошло несколько месяцев.