Замолчал Исафет, и две крупные слезинки скатились по его смуглым щекам и упали на землю. Что означали эти слезы, отчего плакал старик? — невольно спрашивал я самого себя при виде этих горячих, как огонь, двух слезинок сурового охотника, который, думалось мне, не умеет плакать нарочно… И чем более вдумывался в этот вопрос, тем тяжелее и смутнее становилось у меня самого на душе, хотя я и не давал себе в том отчета…　

Плакал ли старик о своей суровой жизни, прошедшей в дебрях дремучего леса, в борьбе с природой и самим собою, о своих бесследно растраченных силах, о схороненном сердце или о чем другом, что могло еще быть дорого лесному бродяге? Не напрасно, думалось мне, недавно упоминал старый Исафет о сердце, способном любить и о старой крови, которую уже невозможно согреть; не напрасно он изливал свою душу пред нами, еще полными жизни и юношеской силы… У старика прорвалось нечто заветное, дорогое, чего, быть может, он никогда еще никому не поведал, что сорвалось ненароком с языка, хотя вылилось целиком из сердца. И у старого лесовика было, значит, сердце, умевшее любить, были идеалы, воплощенные　им в подвижничестве, которому он остался верен до семидесяти лет, было то, что цивилизованный человек считает лишь своим уделом и чего не предполагает под грубою оболочкой полудикого лесного жителя…　

Быстро проходила ночь, потухал костерок, сама собою смолкала оживленная речь, тело требовало отдыха, и мы разошлись, чтобы на утро с рассветом сесть на добрых коней и мчаться чрез горы и леса, ближе к области великих пустынь, куда направлял свой путь прибредший с севера охотник.　

Прощай, Исафет! Прощай, тихая, старая кубба, утонувшая в море дремучего леса! Прощай все, что связано неразлучно и неизгладимо в моей памяти и сердце с одним представлением о тех чудных днях, которые я провел в сообществе старого африканского лесного бродяги!. Не вернутся эти дни, не видать мне старого Исафета…　

Странник, вечно кочующий, не может долго оставаться на одном месте; его влечет нечто вперед, в таинственную, неизвестную даль… Много людей прошло предо мною во время моих долголетних блужданий, много типов и хороших, и худых, много идеалов высшей нравственности и глубочайшего падения припоминается мне, но лишь простой охотник араб оставили во мне потрясающее впечатление, оставил мне в наследство целое мировоззрение, которое понятно может быть только тому, кто еще может любить природу, забываться в ней…