— Валлахи (клянусь Богом), ты не знаешь, благородный господин, что такое львиные ночи, от которых трепетно бьется сердце твоего Ибрагима, — обратился ко мне с вопросом мой верный спутник, проводник и слуга, когда мы мчались с ним на мавританских скакунах прекрасною лунною ночью по узкой тропинке, вившейся в предгорьях Джебель-эт-Тур, густо поросших непроходимым лесом.
— Лишь Богу все ведомо! — отвечал я, стараясь попасть в тон своего спутника, правоверного Араба, и тем вызывая его на дальнейшие пояснения.
— Премудрый Аллах, создавший человека и льва, — продолжал Ибрагим, — дал одному поля и луга, а другому горы и леса, чтоб они жили мирно, владея землей и не ссорясь друг с другом; но человеку тесно стало у себя, и он пошел во владения льва. Началась тогда у них борьба не на жизнь, а на смерть. Долго боролись они, наконец, человек одолел могучего льва, потому что Аллах через Пророка возлюбил людей больше, чем зверей… Человек теснит могучего зверя в самом его логовище, в дебрях и горах, и лев бежит от него дальше в пустыни, чтобы там на свободе вскормить своих детенышей. Но Аллах керим (Бог милосерд), он дает часто и льву победу над человеком, чтобы весы правосудия не показывали пристрастия, и тогда Пророк отступается на время от людей… Львиные ночи — то время, когда Аллах дает победу льву и не знает человека; тогда берегись истребителя стад: он неумолим, платя кровью за кровь. Раббена шалик, эффенди (Господь да сохранит) тебя тогда от него!..
Замолчал затем мой Ибрагим, но слова его глубоко запали в мою душу; прекрасная арабская легенда о львиных ночах напомнила мне русскую сказку о зимних волчьих ночах, которую я не раз слыхал на Руси в своих странствиях по дикой тайге дальнего Севера, и сравнение как-то невольно напрашивалось само-собою. Вспомнилась мне такая же лунная ночь, которую я проводил у костра полесовщиков, в дебри лесов, протянувшихся от Приладожья до сибирской непроходимой тайги, слушая россказни северных Немвродов об их богатой охотничьими приключениями жизни, лесованье, токах, белковье и сидьбах.
Волчья ночь — когда волку Богом воля дана, говорит наш полесовщик; львиною ночью, скажет вам Араб, милосердый Аллах отступает от людей и дает хищному льву победу над человеком. В волчью ночь волк не бежит на падаль, львиною ночью лев не трогает зверя, а ищет человека, чтобы напоить его жаркою кровью свое жаждущее сердце. Один и тот же смысл кроется в том и другом, варианте мифа.
— Сегодня день благословенный, эль-мубарак (четверг)! — снова начал после короткого раздумья Ибрагим, — сегодня Аллах и Пророк его, да будет благословенно его имя, бодрствуют над человеком и не допустят злу стрястись над правоверным… Берегись середы, эффенди, когда будешь пред лицом льва… В середу всегда приходятся львиные ночи…
Закутавшись в свою бедную гандуру (плащ, покрывающий и голову), мой проводник замолчал и только сильнее подгонял коня, который, слегка пофыркивая, бежал крупною рысцой по лесной тропке, казавшейся серебристою ленточкой, залитою лунным сиянием, среди мрака и зловещей тишины лесов, обступивших нас и заключивших в свои темно зеленые объятия.
Полной тишины, однако, не может быть даже ночью в дебрях дремучего леса, потому что эта зеленая область кишит жизнью миллиардов существ; рождаясь, живя и умирая в ней, они не выходят никогда из-под гостеприимной тени, служащей им колыбелью, ареной жизни и могилой. Лес живет всегда кипучей, свежей, молодой, вечно обновляющейся жизнью. Жизнь леса, это жизнь миллионов растений и животных, его составляющих и его населяющих; жизнь леса, это сумма миллионов слагаемых жизней; кто может понимать и чувствовать ее, тот найдет тихое счастье и покой в таинственной чаще лесной, в ее шуме, в ее тишине, вдали от житейской суеты, и полюбит лес за то, что в нем человек может слиться с жизнью, разлитою вокруг.
Натуралист, лесник, охотник и лесной бродяга, вот те люди, которым дорог лес, которые умеют понимать и любить его. Словно в открытой книге читают они, каждый по своему разумению, тот таинственный смысл, тот многоязычный говор, которых не умеет или не хочет прочесть и понять профан, далекий от природы, погрязший в круговорот будничных дрязг и мелочной суеты.
Сколько чистой поэзии, сколько трепетных ощущений, сколько представлений соединяется с одним словом «лесть» для человека, который любит эту зеленую область, как родник девственной могучей силы, море кипучей жизни, откуда можно черпать и куда можно погрузиться, когда не хватить жизненных сил, растраченных в тяжелой борьбе за существование!
От сибирской тайги до пальмовых рощ в оазисах африканской пустыни, от дальнего Севера до знойного Юга, от полярных стран до тропического пояса, мне знаком этот зеленый мир, как может быть он знаком человеку, жившему в нем, любившему его от юности и ставшему лесным бродягой. Дикий, мрачный, угрюмый, обросший мхом, как старик, сосновый лес нашего Севера; рощи карликовых берез и таловых кустов полярной тундры; веселое кудрявое чернолесье, дубовые, буковые и кленовые чащи, рощи слив, кипарисов, апельсинных и лимонных дерев и чудные колоннады пальмового леса, — все это, правда, разнообразные формы, но хранящие тот же характер в основных чертах; все это тот же лес, разнообразный, как и сама природа, живое вместилище жизни на всевозможных ступенях развития, начиная от протиста и кончая разумным существом.
Кто живет постоянно среди природы, среди этого моря зелени, на того лес кладет свой отпечаток, не скоро стирающийся в водовороте жизни; фешенебельный человек скажет: отпечаток дикости, а человек здравомыслящий: отпечаток силы, энергии и физического здоровья. Кровь лесного обитателя окислена чистой атмосферой леса, насыщена силами, взятыми прямо из природы, напоена частицей мировой всеобъемлющей жизни.
Обитателям тесных, душных городов, со впалою грудью, высохшей кожей и дряблыми мышцами, с зачатками старости в молодые годы, с задатками наследственных расстройств, не сравниться здоровьем с крепким обитателем леса. Хвалясь высоким умственным развитием, своею культурой, сведшею жизнь на нервную форму, благодаря которой мы живем больше нервами, чем мышечной силой, мы посмотрим, пожалуй, свысока на взрослое дитя леса, вскормленное его соками, найдем в нем выродившегося человека, но не можем не позавидовать его здоровью.
Быть может, настанет время, когда ослабленное вековою культурой тело, переутомленный мозг, пониженная способность к воспроизведению высококультурного человека — дадут не плюс в мировом прогрессе, а тот минус, с которого должно начаться перерождение, если не вырождение человечества. Свежие, могучие органические силы, которые скопляются теперь веками в племенах, еще не тронутых цивилизацией, придут, быть может, на помощь к погибающему человечеству, а свежая, юная, горячая кровь придаст новую жизнь ослабленному телу, новую энергию увядшему «культурному человеку».
Полудикая жизнь в лесу, кочевание, опасности, лишения, труды, охота, все это не может интересовать культурного человека, да ему и не по силам переносить их, как лесному бродяге не вынести мозгового напряжения, двенадцатичасовых сидячих занятий, кабинетной работы, мертвящей тело. Культурному человеку, быть может, непонятно, и дико, как можно увлекаться зверованьем, кочевкой, бивуаками под открытым небом, охотничьей судьбой, словом, полудиким образом жизни, но мне кажется, что и он нашел бы в нем и поэзию, и прелесть, и смысл, если бы мог и умел перенестись в чуждую для него сферу хотя бы мыслью или во сне…
В самом деле, ведь и культурный человек весной идет на дачу поправляться, отдыхать после усиленного зимнего труда, набирать себе здоровья, силы и крепости для нового труда, новых лишений, чтобы потом зимой опять вертеться, как белка в колесе. Пойдемте же со мною подальше даже от дачи, кажущейся вам чуть не дикою дебрью, краем цивилизованного мира, горизонтом сферы, в которой протекает ваше существование; полетим мыслью в глухую чащу настоящего леса, настоящей дебри, где ничто не напоминает о прославленной культуре, и постараемся хотя на минуту забыть будничную деловую жизнь с ее тяжелой рутиной, ее подавляющего свободу тела и души мишурою светскости. Вдохнем прежде всего поглубже бальзамический воздух зеленого леса впалою грудью, расправим попривольнее дряблые мышцы и с умом, готовым верить, сердцем, готовым ощущать, окунемся в лоно природы, которая приласкает тебя как мать своею красотой, своим величием и своими обновляющими объятиями.
Представьте себе, что вы мчитесь на борзом скакуне в горном лесу притропической Африки, что за вами следует лишь Араба, ваш проводник, что над вами одно лазурное небо Востока, а вокруг вас — море зелени, где таятся юркие обезьяны, гибкие пантеры и порой рыкают львы, словно вызывая на бой человека, осмеливающегося забраться в их заповедные чащи.
Глаз не успевает насмотреться на те переходы зеленых цветов и тонов, которые представляет эта густая, сплошная масса леса разнообразных пород. Темные стройные кипарисы, горделиво выпрямленные кедры, изящная туя, кудряволистные дубки, могучие каштаны, ярко-зеленые вязы, платаны, орешина и дикая груша перемешиваются между собою, сочетаясь друг с другом во всевозможных пропорциях. Рядом с могучим пробковым дубом, сажени две, три в обхвате, ютится лапчатолистная фига; кусточек лавра или акации рядом с группой темных кипарисов; густою кущей теснятся мирты и тамариски под тенью дикого каштана; обвитые хмелем и повиликой возвышаются бледно-зеленые оливы, а по течению лесных ручейков, распространяя одуряющий аромат своими розовыми головками, густою полосой идут гибкие олеандры и серебристые ивы. Смотришь-смотришь на эту зеленую чащу, и глаз утопает в ней, но различая деталей, но разделяя их по частям. Масса зелени, масса жизни, масса скрытой энергии, вот что представляет собою лес…
Всмотришься глубже в эту чащу, в зелень, в эту живую стихию, и новый чудный мир, и неведомый, и знакомый, и близкий, и далекий, явится пред анализирующим оком. То мир иной, не растительной, а животной жизни, той же мировой энергии, но не разлитой в пространстве, а концентрированной в тесные земные оболочки, то, что мы называем живым, одушевленным существом. От микроскопической инфузории, где жизнь сведена на минимум возможной простоты, до богоподобного человека, в котором мировая энергия достигает своего апогея, в которого она выделила свою квинт-эссенцию, все это уместилось свободно на зеленом приволье леса, оживленного тройственной жизнью: растения, животного и разумного существа.
Все тише в ночном полумраке бежит утомленный скакун по узкой тропинке нагорного леса, как будто не желая ступать крепким копытом по зеленой траве, душистым ковром залегшей на девственной почве леса. Мысли всадника витают где-то далеко: не то выше голубого неба, блистающего своими созвездиями; не то глубже потемневшей чащи, облежащей вокруг; не то дальше горизонта пустыня, которая растилается так недалеко, сейчас за цепью увесистых гор. Тишина ночи, чарующая прелесть ее, вся обстановка настраивает душу к сладкому покою, мысль к созданиям фантазии, сердце к трепетному волнению. Голос Араба, затянувшего на своем гортанном языке дикую песню, выводит путника из его сладкого забытья. Голова немного проясняется, фантазии бегут, мешаются и исчезают, где-то в глубине начинает работать здоровая мысль, здоровое чувство…
Как-то яснее видишь и голубое небо с его тысячами серебристых звезд, и землю, и стены могучего леса, захватившего нас в свои объятия и потонувшего во мраке уже опустившейся ночи. Погруженный доселе во внутреннее созерцание, теперь начинаешь видеть и ощущать. Видишь темные силуэты, залитые по краям брызгами лунного сияния, слышишь тысячи звуков, которыми полон нагорный лес.
Трудно анализировать и разделять слагающийся из тысячи тонов сложный звук, который так удачно назван «зеленым шумом», ибо в нем слились в унисон такие разнородные звуки, как шелест миллиардов листьев, шорох миллионов двигающихся низших существ, крики животных и птиц, словом, звуки жизни и стихий; разобрать их может лишь натуралист, да тот, кто привык слушать лес.
Тихо и торжественно все вокруг, все заснуло, словно в очарованном сне; только наши неутомимые кони своими звонкими копытами, порою ударяющими о твердую почву, нарушают спокойствие ночи. Местами сотни светляков, как искры, выбитые из кремня, взлетают у нас под ногами; порой целые рои их пляшут, висят, тонут и снова появляются в сумраке ночи, как рои светлых привидений. Чудная, ничем не передаваемая картина, на фантастическом фоне которой воображение рисует новые призрачные образы, новые картины, новые видения… Тихо и на небе, и на земле, тихо и на душе путника, пробирающегося в лесной чаще; душа отдыхает в сладком полузабытье, мысль, убаюкиваемая гармонией ночи, создает лишь чудные грезы, если не исчезает во сне, объявшем природу.
Но вот где-то в чаще леса раздался заунывный крик, пронесшийся гулко вокруг и отдавшийся невдалеке. Настораживаясь, вздрогнул конь, встрепенулся невольно и всадник… Крик повторился и перешел в жалобный стон умирающего страдальца, протянулся далеко и замер в отдалении хриплою ноткой, от которой невольно сжимается сердце. Две, три минуты гробового молчания, настороженный путник ждет повторения, и минуты ожидания так же тяжелы, как промежутки между прерывистыми стонами умирающего. Снова послышались дикие звуки и стоны, перелившиеся в хрип и клохтанье; в унисон им застонало еще что-то в лесу, и путник невольно с замиранием сердца слушает этот адский концерт. Звуки эти кажутся ему стонами леса, криком о помощи заживо схороненной жизни. Адский хохот прерывает заунывные стоны и глухо раскатывается окрест, переливаясь и дробясь в чаще леса. Еще более жутко, чем от стонов, станет путнику, если он еще новичок в лесу, если он не охотник, не бродяга лесной; в детстве навеянные представления оживятся перед его воображением, и оно создаст мрачные образы лесных духов, потешающихся во мраке над забредшим в их заповедные чащи отважным человеком.