Джемма Тернер

4 июня 1968 года

Амбуаз, Франция

Испуганная Джемма села прямо на кровати, ее опять разбудили выстрелы. Накрыв подушкой голову, она услышала, как что-то скребется в другом конце комнаты.

– Что там еще?

Перевернувшись на бок, она увидела толстую пачку листков, просунутых под дверь. Это были сегодняшние страницы сценария.

Перед тем как лечь спать, она отнесла все свои заметки сотруднику режиссера, который заверил ее, что Вальдон «работает по ночам». Тьерри снова попросил у нее дать свои замечания на его сценарий. Она поймала его на слове и послала ему те сцены, которые написала в Париже.

Теперь, листая сегодняшние страницы, она видела, что ни одно из ее предложений не было использовано.

Она устало поплелась в ванную к ожидающему ее костюму.

– Я не должна опаздывать, – сказала она, глядя на свое отражение в зеркале ванной комнаты. Лицо, которое смотрело на нее оттуда, казалось, кричало: «Беги, Джемма!»

Опыт подсказывал ей, что все съемочные площадки на удивление одинаковы во время съемок – как американского пляжного фильма, так и низкобюджетного французского кино. Фильм может начаться как творческий порыв, но закончиться технической симфонией. Оборудование – длинные микрофоны, юпитеры и кабели – кормит киносъемки. Пускай выпечка на съемках этого фильма вкуснее, но игра в ожидание та же самая – ожидание идеального освещения, поиск наиболее выигрышного угла, устранение дорожного движения. Если ты актер, ты всегда ждешь. Схватив чашку кофе с молоком, она ходила взад и вперед, пока подсобные рабочие готовили съемочную площадку для сегодняшней сцены в старом городе на южном берегу Луары.

Старая часть Амбуаза с ее наполовину деревянными домами и башней с часами могла сыграть роль средневековой деревни или шекспировской площади. Хорошая съемочная группа могла убрать из кадра высокий замок или современные автомобили, чтобы воссоздать притягательно старомодные восточноевропейские города, так популярные в фильмах ужасов. На следующей площади простаивали без дела две кареты без лошадей. Словно по команде к ним подъехал трейлер с животными. Из-за скудного бюджета это была единственная съемка на натуре; остальное будет снято в шато Веренсон.

На площади не присутствовал костюмер. Пять костюмов, свежевыглаженных и в пластиковых чехлах, повесили в шкаф Джеммы, надписав на них каждую сцену и дату съемки. Для сегодняшней она была одета в бронзовое атласное платье покроя «принцесса» с желтой юбкой и сандалии. Под платье на нее надели неудобный корсет, пока не туго зашнурованный.

Франсин Делон, директор картины, подошла к Джемме с круассаном в руке.

– Это прислали, – сказала она по-французски и сунула в руки Джеммы еще одну кипу бумаг, даже не улыбнувшись. Это был еще один исправленный вариант сценария.

– Погодите, – сказала Джемма, но женщина уже ушла.

Перелистывая сценарий, Джемма видела, что это тот же самый вариант, который принесли к ней в комнату. Он был кошмарным.

«Жизель встречается с Паскалем в городе. Между ними возникает сдержанная страсть. У Паскаля отношения с другой молодой женщиной в деревне, и он помогает ей и ее матери, но ясно, что он тоскует по Жизель. После короткого разговора он уходит, а она смотрит ему вслед, и ее лицо ясно выражает желание».

На остальных страницах описана сцена на площади между Жизель и Паскалем, с невероятно тупым диалогом, гораздо худшим, чем в любом дешевом фильме ужасов, которые она видела. Скорчив рожицу, она вслух прочла по-французски: «Ее лицо ясно выражает желание». Она закатила глаза, сходила на другую сторону улицы в сувенирный магазин и купила ручку и немного писчей бумаги. Усевшись на скамейку лицом к площади, она начала переписывать реплики.

– Ты ужасно рано поднялась с постели, – произнес голос у нее за спиной. Это был Мик.

– Кто мог спать после этих выстрелов? – ответила Джемма.

– Опять? – У Мика был озадаченный вид.

– Ты их не слышал? – Она все еще злилась на Мика после вчерашнего вечера, поэтому ответила резко. Он это знал; попытка завести светскую беседу была его способом извиниться.

– Я думаю, что у тебя слуховые галлюцинации, – сказал Мик. – Согласен с тобой, обед был странный: все эти разговоры о театре и двери, распахнутые ветром.

– Будто на каком-то неудачном спиритическом сеансе. От этого дома у меня мурашки.

– Я бы согласился с тобой, что это был ветер из загробного мира, но оба супруга Вальдон такие странные, и я не уверен, что они просто не разыграли для нас театральную сцену.

Услышав это, шокированная Джемма повернулась к нему.

– Ты думаешь, они инсценировали распахнутые ветром двери, подобно паре викторианских медиумов? Зачем?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Ради эффекта. Я считаю их странной парой.

Вспомнив разговор между Манон и Тьерри, Джемма покачала головой.

– Не уверена, что согласна с тобой, Мик. Я подслушала их разговор. Она была в ужасе и сказала, что это жуткое место. Должна признать, я с ней согласна.

– Я только хочу сказать, что я бы поставил на этих двоих, прежде чем думать, что это сделал призрак из живой изгороди.

Джемма не была в этом так уверена. Она слышала выстрелы, потом еще была эта записка в ее пишущей машинке в Париже и человек, которого не было в отеле «Савой». У нее зрительные и слуховые галлюцинации. Пора посмотреть правде в глаза: возможно, она от стресса сходит с ума. Она сглотнула, собираясь с мужеством, чтобы заговорить об этом.

– Я тут подумала. Может, мне следует уехать домой, – тихо произнесла она и стала ждать ответа Мика.

– В Лондон?

– В Лос-Анджелес.

Мик покачал головой.

– Ужасная идея, малыш. Если ты уйдешь с этого фильма, это будет плохо выглядеть для нас обоих. Закончи его. Потом можешь вернуться.

– У меня очень дурные предчувствия насчет этого дома… и этого фильма.

– Это все твое воображение. – Мик обошел скамейку и сел рядом с ней, обмахиваясь соломенной шляпой. Прищурился, глядя на солнце. – Будет пекло.

– А посмотри на меня, одетую в это платье с длинными рукавами. – Она дернула за край ткани.

– Ну, ты же говорила, что устала от пляжных фильмов.

Съемочная группа засуетилась, и это означало, что Тьерри Вальдон наконец явился.

Взяв у Франсины сценарий, Тьерри встал за спиной у оператора Клода, расположившегося за неподвижной камерой в центре площади. Затем он двадцать минут ходил туда-сюда между камерой и предполагаемым кадром, поправляя угол камеры, стрелы и осветительных приборов.

– Что ты об этом думаешь?

– Чертовски много времени тратит на выстраивание сцены, – присвистнул Мик. – Может, он и гений все-таки. Или сумасшедший?

– Часто это одно и то же, – тихо пробормотала Джемма.

Зрители понятия не имеют, сколько часов уходит на минуты кинопленки, но это было что-то другое. Большинство режиссеров, с которыми работала Джемма, не были столь дотошными.

– Ты с ним осторожно, – посоветовал Мик. – Я всего лишь стараюсь защитить тебя от себя самой.

– Когда это ты меня защищал? – Джемма резко повернулась к нему. – Вчера вечером ты меня точно не защищал. – Одно лишь предположение, что Мик о ней заботится, привело ее в ярость. Мик никогда на защищал ее интересы. Совсем наоборот. Его вполне устраивали ее роли в пляжных фильмах, пока ей не стукнуло тридцать, если это оплачивало его дом в Беверли-Хиллз. Когда появился Чарли Хикс, Мик мог бы вмешаться, но он думал, что Чарли поможет Джемме поднять ее звездный статус. А потом, в последнем фильме «Сквозь камеру», когда стало ясно, что съемки сходят с рельсов, Джемма отчаянно звала Мика, но он не потрудился приехать в Лондон. Другие актеры, понимая, что фильм провальный, вызвали своих агентов на съемки, чтобы те смягчили катастрофу, договорились о более выгодных контрактах со студией, защищали интересы своих клиентов на дальнюю перспективу. У Мика был теннисный турнир, который оказался важнее этих встреч. В конце концов, стоит ли удивляться, что провал фильма свалили главным образом на неопытность Джеммы. Она была единственной, кого никто не защитил.

Он погрозил ей пальцем.

– Я достал тебе эту роль, когда никто не отвечал на мои звонки. Что касается вчерашнего вечера, я пытался спасти тебя от себя самой. Не знаю, откуда взялась эта безумная идея, что ты писатель, но тебя чуть было не отослали домой.

Вздохнув с отчаянием, она посмотрела на площадку и увидела, что Пьер Ланвен присоединился на площади в Вальдону. Высокий и нескладный Пьер вежливо кивал, пока Вальдон бурно жестикулировал и метался взад и вперед, словно демонстрировал, как следует правильно ходить.

– Ты знаешь, почему он не живет в шато Веренсон, да?

Джемма покачала головой.

– Он спал с Манон. – Мик кивнул на ее партнера на это утро.

– Откуда ты знаешь?

– Слухи.

Джемма недоверчиво фыркнула.

– Если бы это было правдой, тогда зачем бы Вальдон его пригласил сниматься в паре с женой?

– Он хочет от нее избавиться.

Она удивленно подняла брови.

– Ты не очень хороший человек, правда, Мик?

Он надел соломенную панаму.

– Нет, Джемма, не хороший, но ты мне платишь не за то, чтобы я им был.

– Я тебе совсем не плачу, правда. Ты просто берешь свой фунт плоти[27].

– Ты прочла сегодняшние страницы? – Мик выдернул их из ее рук.

Он достал очки для чтения из нагрудного кармана сорочки и просмотрел сценарий.

– Ты знала, что это написано на французском?

Джемма изумленно заморгала.

– Ты думал, что этот фильм будет на английском?

Мика молчал.

– Мик? Ты понятия не имеешь, о чем этот фильм, да?

Он сунул ей сценарий назад и спросил:

– Что тут написано?

Джемма перевела ему текст. Она наблюдала за лицом Мика, впитывающего каждую реплику.

Ее агент плотно сжал губы.

– Это похоже на диалог из порнографического фильма.

– Я думаю, даже у них есть более подробные сценарии.

– Может, в переводе это звучит иначе?

Он слабо улыбнулся, потом понизил голос.

– Ты уж постарайся, детка.

– Он попросил мои замечания, – сказала Джемма. Надев темные очки, она посмотрела в свой блокнот. – Я их ему прислала. Он явно их не читал.

Издалека до нее донеслось:

– Тишина, мотор, съемка!

– Джемма. – Лицо Мика сильно покраснело.

– Он все время говорит, что ему нужна моя помощь со сценарием.

– Не нужна. – Мик мрачно покачал головой.

– Джемма, – рявкнул Вальдон, как по подсказке.

Она встала, расправила юбку и пошла, забрав с собой свои заметки. Мик схватил ее за руку и дернул назад.

– Прошу тебя, прекрати всем заявлять, что ты какой-то писатель.

Проходя мимо камер, она увидела Пьера, стоящего у вагончика и курившего.

– Нас не познакомили как следует, – сказала она, протягивая ему руку. Вблизи он казался гораздо выше ростом, носил бакенбарды, наполовину натуральные, наполовину нарисованные гримом. Его русые волосы вились и были уложены при помощи большого количества жидкого лака. Он славился своей мужественной внешностью, и Джемма подумала, что у него самая квадратная челюсть из всех, какие она видела.

– Джемма Тернер. – Он протянул руку и рассмеялся. – Американская жемчужина. Такая редкая и ценная, по-видимому, что вами заменили Манон. – Он загоготал, будто сама эта мысль была абсурдной.

Джемма вскинула голову и прошла мимо. Она уже имела дело с трудными людьми на съемочной площадке. Этот ничем от них не отличался.

Он все еще смеялся, когда к ним подошел Тьерри, почувствовав какое-то напряжение.

– Пьер, – резко бросил он. – Мне нужно, чтобы вы вернулись к карете.

Актер пожал плечами, в последний раз затянулся сигаретой, потом бросил ее на землю.

– Что тут произошло? – Вальдон смотрел, как актер бредет к оператору.

– Ничего, – ответила Джемма. Она вздрогнула, почувствовав толчок, и поняла, что гримерша подошла к ней сзади и затягивает ее корсет. Еще один толчок, и она услышала, как другая женщина воскликнула, что волосы Джеммы надо привести в порядок. – Вы получили мои заметки к сценарию… дополнительные сцены? Я их вам послала вчера ночью.

– А вы мой сценарий получили?

– Вы… вы имеете в виду тот, который принесли сегодня? Я думала, вы согласились, что построение нужно изменить так, чтобы Жизель…

– Я ни на что не соглашался. – Он вызывающе выпятил челюсть, глядя ей в глаза, посмеет ли она ему возражать.

– Я думала… – Джемма с трудом собрала исправленные страницы и протянула их Тьерри Вальдону, как ребенок протянул бы отцу свои рисунки. Он опустил на них взгляд и поднял руку, останавливая гримершу, которая спешила заняться лицом Джеммы. Потом он разорвал листы и подбросил их так, что они разлетелись по брусчатке.

Джемма смотрела на свои заметки, лишившись дара речи. Ее охватили одновременно недоумение и ярость.

Вальдон придвинулся к ней вплотную и прошептал, словно кроме них двоих на площадке никого нет:

– Вы храните эту историю в своей душе, как и я. А теперь я хочу, чтобы вы выбросили свои заметки и почувствовали те строчки, которые написали. Поверьте в себя. Фактически мы снимем двадцать дублей, чтобы вы проникли в характер своей героини. Мне не нужно, чтобы вы произносили реплики, как бы хорошо вы это ни делали. Согласны?

– Дело не в репликах, Тьерри. Дело в самой сцене. В ней нет ничего нового. И этого никак не изменит моя импровизация,– запротестовала она, и ей стало ясно, что этот человек никогда в жизни не видел фильма ужасов.– Вы видели настоящий фильм ужасов? «Носферату»[28]?

Он бросил на нее взгляд, который подтвердил ее подозрения. Он понятия не имел, что он делает. Самомнение этого человека было поразительным.

– Мы потом поговорим о ваших маленьких заметках. – Он улыбнулся и махнул рукой членам съемочной группы, чтобы они ее увели. – Мы сохраним основную структуру, которую я заложил в сценарий, но вам дается полная свобода менять диалоги, разумеется. Но без фанатизма, ладно? – Он правой рукой сделал жест, будто мастурбирует. – Поговорим сегодня вечером после обеда.

Джемма остановилась, открыв рот, а рабочие на площадке рассмеялись. Во что она ввязалась? Она много раз видела такой взгляд, снисходительный, насмешливый. Все, что он говорил вчера вечером, было лишь для вида. Она окинула взглядом съемочную площадку. Кто-то еще понимает, что это кошмарный фильм?

Подобно генералу армии на поле боя, она понимала, что ей придется играть так, как никогда в жизни, чтобы хоть как-то оставить зарубку в этом дерьмовом фильме. Самое большее, на что она может надеяться, – это что критики скажут: «Джемма Тернер делает все от нее зависящее в каждой сцене, в которой принимает участие». Она нагнулась и подобрала свои заметки. Смена реплик в диалоге ничего не исправит. Вздернув подбородок, она приподняла подол юбки и пошла к ожидающим ее парикмахерше и визажистке.

Вечером она сослалась на сильную усталость и пообедала у себя в комнате. После того как унесли поднос, раздался стук в дверь. Она увидела Вальдона, прислонившегося к дверному косяку.

– Пойдем. Я хочу вам кое-что показать.

– Нет, – ответила она и начала закрывать дверь, понимая, что это его дом и она ведет себя невежливо.

– Пожалуйста, – протянул он с подчеркнуто английским выговором.

Она нехотя последовала за ним вниз по лестнице, они вышли из дома и зашагали по длинной дорожке, над которой нависли причудливо изогнутые дубы. Он вел ее прочь от главного дома, и Джемма с подозрением вскинула брови. Ей не хотелось оставаться наедине с Тьерри Вальдоном.

– Я просто хочу показать вам, где я жил в детстве, – сказал он. – Во время войны в этом доме на некоторое время поселили мальчиков.

– Я не знала, что вы жили здесь в детстве. – Это открытие ее удивило, хотя почему-то казалось понятным, что он захотел купить этот дом, когда стал взрослым.

Он шагал впереди, сунув руки в карманы, его полотняные брюки и белая рубашка навыпуск развевались на легком ветерке. Через несколько шагов он обернулся посмотреть, идет ли она за ним. Когда увидел, что она не сдвинулась с места, остановился, как терпеливо ожидающий отец.

– Это единственное место, где я чувствую себя в безопасности.

Они пошли дальше молча, громко трещали ночные насекомые. Впервые Джемма осознала, какой это большой участок земли. Пройдя половину дорожки, он свернул на более узкую тропинку. Еще был виден свет из дома, а громкий смех Мика далеко разносился в воздухе, что на время приободрило Джемму.

Они дошли до строения из камня, которое, казалось, появилось на несколько десятилетий раньше дома. Вальдон открыл металлическую дверь, прикрепленную к конструкции, встроенной в склон холма, похожей на бункер. Когда она вошла в это строение, то сразу же ощутила понижение температуры. Подошвами сандалий она чувствовала сырой земляной пол.

– Что это за место? – Она заколебалась. Находиться наедине с ним в уединенном месте, вдали от Мика и Манон, не в ее интересах. Ее уже и так мучили нехорошие чувства, вызванные этим домом и фильмом. И еще Вальдон проявил непостоянство и жестокость. В прошлом она прощала мужчинам жестокость и принимала во внимание только проявления их доброты. Обычно она принимала желаемое за действительное, и она дорого заплатила за понимание того, что жестокость в человеке часто является более, а не менее определяющей чертой характера. Она попятилась от двери.

– Это винный погреб. Ну, я догадываюсь, что его использовали и в других целях, но я сейчас устроил в нем винный погреб. – Он щелкнул выключателем, и бледно-желтый свет тусклой лампы залил помещение. Еще один щелчок выключателя – и настенные бра осветили проход между рядами бочек.

– Вам нравится?

Ее взгляд обшарил каждый уголок, и она кивнула. Потолок над ее головой был сделан довольно высоким. Это строение совсем не походило на тесный погреб для овощей ее бабушки.

– Я иногда прихожу сюда, чтобы подумать. – Он показал рукой на стол со стульями. Взял с полки бутылку и начал откупоривать ее. Жестом пригласил ее войти.

Когда Джемма не переступила через порог и не села на стул, он остановился.

– Пожалуйста.

При освещении с контрастными тенями он выглядел осунувшимся; его скулы, и так высокие и царственные, теперь резко выделялись. Она встречала режиссеров, которые теряли вес во время съемок, а потом снова набирали после завершения, но Вальдон выглядел слишком худым. Но, опять-таки, Джемма встречалась с ним всего один раз до этого и не могла положиться на свою память. Она пристально смотрела на него и гадала, зачем он привел ее сюда, и все время испытывала желание убежать. «Беги, Джемма», – произнес голос внутри нее.

– Это купаж шенен блан и шардоне. Мое собственное произведение. – Поставив на стол два бокала, он разлил вино, перевернул бутылку, чтобы остановить струйку.

Потом сел напротив нее и, казалось, погрузился в свои мысли, прикасаясь к ножке бокала.

– Во время войны люди хранили здесь свои ценности. Они велели нам, детям, идти сюда и спрятаться, если немцы перейдут границу. Каждый день мы боялись, что это произойдет. Мы всегда знали, где ближайшая пещера. Не могу вам сказать, как часто я играл в прятки в этой самой пещере. Конечно, это было ужасное место для пряток, потому что все остальные тоже здесь прятались. – Он громко рассмеялся, но глаза его выдавали. Сегодня в нем не было веселья, его смех быстро смолк и сменился мрачной, слабой улыбкой. Он глубоко погрузился сейчас в свои воспоминания. – Я обычно прятался вон там, где скала немного отходит назад. – Он опустил глаза в свой бокал, избегая ее взгляда. – Вы сердитесь.

– Я в растерянности. – Выпалив правду, она почувствовала себя более свободно.

– Почему? – Он был сосредоточен на чем-то, все время вертел что-то пальцами, не смотрел ей в глаза.

– Почему? – почти вскрикнула она. Ее голос заставил его, наконец, посмотреть на нее.

– Чего вы хотите? – Его лицо стало любопытным, как у ребенка.

– Прошу прощения? – Джемма откинулась назад на стуле, изумленная этим вопросом и одновременно разгневанная его наглостью.

Он казался удивленным и заерзал на стуле.

Она подалась вперед, ярость заставила ее понять ситуацию так ясно, как никогда раньше.

– Почему вы спрашиваете, чего я хочу, будто вы некий философ? Не смейте манить меня несбыточными мечтами. Я очень откровенно поделилась с вами моей мечтой. Я хочу писать. Вы подпитывали мою мечту, присылали мне в гостиницу сценарии, обещали мне, что мы с вами будем сотрудничать – «как это характерно для „новой волны“», говорили вы. Потом я приехала сюда, и вы высмеяли меня, представили машинисткой перед всеми, кто имеет значение для этого фильма. Вы играли со мной, как жестокий кот из амбара, просили присылать вам мои заметки. Я по глупости их собрала и отправила вам ночью. Вы не только игнорировали мои несколько страниц. Вы порвали мои «маленькие заметки» у меня на глазах. Возможно, они для вас немного значат, но для меня они всё. Если они были неудачными, просто так и скажите.

Скрестив руки, Джемма откинулась на спинку, чувствуя себя так, будто с нее свалился тяжкий груз.

– Как и вы, я хочу создавать миры, – произнес он. – Секс, отцовство, еда, алкоголь, любовь – ничто меня не радовало в этой жизни, мне все время требовалось создавать другой мир. Почему этот окружающий мир так невыносим, что мне необходимо создавать внутри него другой? Тиражировать его, как сделал бы бог? Я не знаю, но я вынужден это делать.

Джемма сжалась. Она не могла вынести еще одного монолога от этого самовлюбленного осла. Он опять с ней играет, но с нее хватит, хватит этого фильма и его самого.

Вальдон внимательно смотрел на нее, как тогда, в парижском кафе, когда они впервые познакомились.

– Ваши волосы, например, я сделал их более яркими, чем в реальной жизни. Они были прекрасны. Почему я чувствую потребность создавать другую реальность, не мою собственную.

– Ох, не знаю, Тьерри. Я видела ваши работы, и я думаю, что вы убегаете от своего прошлого.

– Мы, художники, всегда убегаем от нашего прошлого. Искусство, которое мы создаем, – это просто реакция на то, где мы были, знаем мы это или нет. Поэтому именно того мне когда-то хотелось больше всего на этом свете. Создавать миры там, где этот мир потерпел провал. – Он поднял палец. – Но мы должны вот что делать – бежать от нашего будущего.

Она озадаченно взглянула на него.

– Мы думаем, что всегда бежим к чему-то лучшему, а просто бежим к собственному концу. – Он сделал несколько глотков вина и поставил бокал на стол. – Мне жаль, но я не могу дать вам то, чего вы хотите.

Она нахмурилась, ей показалось, что ее ударили в живот.

– Разве моя работа плоха?

– Она совершенно восхитительна, правда. – Он заговорил быстрее, Джемма уже замечала, что это происходит, когда он нервничает. – У вас великолепные инстинкты. Видите ли, в Париже, когда я вам предложил сотрудничать со мной, я говорил искренне, но также проявил щедрость. Я считал, что у меня есть время, что я подарю миру еще фильмы. Теперь, видите ли, больше всего я нуждаюсь во времени. – Он опустил взгляд на земляной пол, потом кивнул, будто был доволен своим ответом.

– Время? – Джемма подумала, не ударило ли ей вино в голову. Он говорил загадками.

– Мой замысел этого фильма начался с образа характера Паскаля после того, как он был опустошен. Та же пустота была в глазах людей во время войны. Их подчинили и унизили, или они, так сказать, продали свои души, чтобы выжить. Именно этот образ опустошенного Паскаля в постели в объятиях Авриль стал началом «Странной луны». Я видел измятые белые простыни и их обнаженные тела, ее полное энергии тело и его пустая оболочка. Но потом я увидел вас на стенде… тот ваш взгляд на фотографа через плечо. Именно там я увидел Жизель. Все просто встало на свои места, все части картины.

– Но…

– Позвольте мне закончить, пожалуйста. Вы сердитесь на меня, и я обязан вам объяснить. – Его взгляд медленно оторвался от бокала и сосредоточился на ней. –  Когда мы, наконец, встретились, я так ясно видел наше будущее. Сначала этот фильм, а потом… – Он оборвал фразу, а Джемма отвела глаза и покраснела. – И я в тот день увидел по вашему лицу, что вы тоже это видите.

Он ждал ответа, но она отказывалась ему отвечать. Все прежние детские мечты о нем исчезли. Они были убиты, когда она познакомилась с Манон. Она не станет «другой женщиной».

– Если вы помните, во время нашей первой встречи мне пришлось уйти раньше. Боюсь, та новость, которую я узнал в тот день, была плохой. «Странная луна» прославится тем, что станет моим последним фильмом.

Недоумение появилось на ее лице. Он больше не будет снимать кинофильмы как режиссер?

– Я не понимаю.

– Я умираю. – Как только эти слова слетели с его губ, он стал похож на выжатый лимон, будто мрачный смысл сказанного дошел, наконец, до него.

По тому, как осунулось его лицо и как он похудел, Джемма понимала, что он говорит правду. За одно мгновение она просчитала, что означает его потеря – и для нее, и для мира. Он был прав. Когда-то она видела их вместе, их судьбы переплелись. Где-то в душе она позволила семенам этих мыслей прорасти в огороженном стенами саду.

Они вместе создадут прекрасные фильмы, из них двоих получится сплав, как профессиональный, так потом, конечно, и личностный. Ей пришлось это признать, пусть даже она бы никогда ничего не сделала для осуществления этих возможностей. Она думала об этом. В этом выдуманном мире она ощутила утрату той мечты, какой бы далекой она ни была, какой бы нереальной и сложной она бы ни оказалась для них обоих. Она посмотрела в его глаза.

– Мне так жаль, Тьерри.

– Мне нужно время, – сказал он. Печальная улыбка приподняла уголки его губ. – Но у меня его не будет.

Она прижала ладони к лицу, потом протянула руку и дотронулась до его руки.

– Не знаю, что сказать. Есть что-то – что угодно, – что можно сделать? Лечение за границей? В Швейцарии?

– Боюсь, против того типа рака, каким я болен, нет ничего. – Он выпрямился, будто сказал слишком много. – Извините меня. Мне не следовало так вас шокировать, но я знаю, вам кажется, что я что-то у вас отнял, и вы заслужили ответ. Правда в том, что мне нечего вам дать.

Джемма заморгала, пытаясь понять смысл того, что он ей говорит.

– Что думает Манон?

– Она не знает.

Джемма чуть не задохнулась, услышав это признание. Порядок был нарушен. Его жена, Манон, должна была узнать первой, раньше такого совершенно постороннего человека, как Джемма. Она выпрямила спину и отдернула руку.

Это показалось ей неправильным.

– Наверняка вы ей сказали. Тьерри, вам надо ей сказать. Она ваша жена.

– Мы с Манон перестали смотреть друг на друга, Джемма. Так всегда случается с супругами, когда они разлюбили друг друга. Они перестают видеть друг друга.

– Речь не идет о размолвке с Манон, Тьерри, или о романтичном представлении о любви. Вам необходимо все рассказать жене. – Его идея скрыть такую новость от жены была проявлением ребячества и эгоизма. Джемма даже отпрянула.

– Я никому не сказал, – ответил он. – Кроме вас. Я всегда был человеком больших страстей, но меня обвиняли в том, что я очень немногое открываю о себе другим. В тот день я был таким жестоким, потому что так ясно увидел наше будущее, а потом, позднее, его кончину. Если я расскажу Манон, она будет настаивать, чтобы я провел свои последние дни в Сен-Тропе, превращаясь в изюм, как будто солнечный свет и прибой хоть чем-то смогут облегчить мою смерть. Не уверен, что в данный момент она в таком эмоциональном состоянии, что способна на большее. Для нее это было трудное время.

«А станет еще труднее». Она чувствовала, что бремя этой ужасной тайны слишком велико для их отношений. Да, они коллеги, но не друзья. Их история слишком недавно началась. Они были друг для друга лишь возможностью, ничем большим. Почему он поделился с ней, посторонней, этой ужасной тайной?

Он потер лицо, глядя куда-то вдаль; похоже, он думал о том, что сказать дальше. Печальная улыбка на его лице надрывала ей сердце.

– Так что, вы понимаете, если этот фильм станет моим последним, то он должен быть моим – не вашим и не нашим, какими бы ни были прежде мои мечты о нас. – Он наклонился вперед. – Я хочу снять этот фильм и не хочу, чтобы кто-то помешал моему уникальному видению. Я ценю то, что вы пытаетесь сделать в ваших заметках и сценариях, но это должно стать моим наследием, поэтому требую полного контроля над ним. У вас еще будут другие возможности создавать фильмы, а у меня нет. – Он встал и взялся руками за спинку своего стула, тяжело опираясь на нее.

– Я могла бы вам помочь. – Джемма стояла рядом с ним, легко касаясь плеча.

– Своим видением моего фильма? – Он произнес это так, будто эта мысль внушала ему отвращение. Он смотрел на нее, как загнанное в угол животное, широко открытыми глазами. Он тяжело дышал, словно только что бежал, его грудная клетка поднималась и опадала. Потом он яростно схватил ее, притянул к себе и поцеловал, почти приподняв в воздух. Вопреки его внешней худобе, он был силен, их тела врезались друг в друга, стулья упали на пол. Когда он повалил ее на стол, придавив своей тяжестью, и смел со стола бокалы, у Джеммы в голове было несколько мыслей. Первая – что это очень и очень плохая идея. Вторая, которая пришла ей в голову после его признания, – что он ею манипулирует при помощи этой непрошеной доверительности. Мама, чтобы предостеречь ее, обычно рассказывала ей истории о том, как солдаты, отправляющиеся на войну, говорили о возможной смерти и своем долге на фронте, чтобы вызвать сочувствие у слабых женщин и заставить их в предрассветный час совершать поступки, которых они в другое время не совершили бы. Не это ли он сделал сейчас? Как бы Джемма ни старалась, она обнаружила, что не может доверять его мотивам. Но решающей мыслью, которая заставила ее руки оттолкнуть его, оказалась мысль, что он готов воспользоваться ее телом, но не ее идеями. В этом отношении он такой же, как любой другой из известных ей режиссеров.

Вскочив, она сделала то, что говорил ей рассудок. Беги, Джемма. Она выбежала из пещеры, ноги понесли ее по тропинке под кронами деревьев, пока она не увидела, что бежит параллельно живой изгороди, где водятся привидения, а потом вбежала в дом, где ноги, наконец, подломились, и она заперла за собой дверь на ключ.