Замерзаю, согреть меня некому, да и нету на белом свете такого тепла. Труп без души, прах с костями, горстка утлого пепла на студеном ветру. Рожден в могиле, смертью обласкан, землицей присыпан, червями объеден, обречен на вечную постылую жизнь. Прошлое забываю, в будущее не верю, надежд не питаю, остается мне только усмешка горькая, ночка темная да горлом собачий лай…

Лучше года, чем по счету от Рождества Христова 1676-й, не помнили даже самые древние старики. Ну разве дед Кузьма, живущий недалече от Бежецких врат, что-то там плел про времена святого князя Владимира, как он с ним на греков ходил и вернулся богатеньким, но с болячкой срамной. В общем, прямо чудо какое-то, а не год. Земля новгородская млела от изобилия, а народишко не мог нарадоваться заботе и опеке властей, клятвенно обещавшихся, что вот-вот разверзнутся молочные реки и потекут среди берегов из земляничного киселя, осталось только еще немножечко потерпеть да чуточку пострадать. И люди терпели, ибо куда деваться еще? Оно как-то приятнее с голоду пухнуть и о манне небесной мечтать. Пообещала власть молочные реки, а сама подняла налоги старые и от фантазии неуемной придумала новые, один другого заковыристей и веселей. Сначала ввели налог на продажу разных сластей, а потом на сбор черники и на летнюю дождевую воду, которая вдруг удумала бесплатно огороды голытьбе поливать, отчего овощ разный дуриком прет. Мелкий дождик – безналоговый, сильный – пол грошика, ливень – грош. Также ходили слухи, что скоро будет налог на бездетность, и все, кто с дитями, премного обрадовались, потому как налог на детей уже десятый год как ввели. А кто без детей – загрустили и начали друг на дружку как-то по-особенному смотреть…

Урожай запасли по осени дивный, правда, хлеб побило в июле градом, а в августе подморозило, но зерна собрали изрядно, может, даже хватит до Масленицы мышей прокормить. Лук погнил, капуста завяла, морковь пошла вся кривая и завитая в затейливые узлы, но зато всякие полезные растения уродились на славу: чертополох вымахивал выше человека, проклятущий вьюн лез на дома, от пырея никакого спасения не было, а крапива заполонила все окрестности до самой реки, встав непроходимой, жгучей стеной. Нелюдовские мальчишки повооружались деревянными мечами, организовали войско и каждый вечер врубались в густющие заросли, представляя себе то армию московитов, то полчища басурман. Задора им хватило, правда, только на несколько дней, и за то время пацанята не одолели и половину зеленой орды. Крапивища, словно в издевку, каждый раз поднималась и разрасталась, становясь мордатей и здоровей. Парнишки остыли, игра наскучила, да к тому же нашли они в глубине колючего моря крапивного бога – фигуру, свитую из иссохших стеблей и держащуюся на воткнутом в землю коле. Перед крапивным богом стояли плошки с запекшейся кровью и оплывшими свечками и лежал дохлый, черный с беленьким пес, пропавший у сапожника Мишки Клюкина неделю назад. Ох и бежали пацанята тогда… Умелец, организовавший этакое безобразие, остался неузнанным и в содеянном не признался, очень, сука, скромный, видать. Под подозрение попали многие, но доказать никто ничего не сумел.

По весне на южной границе затеялась очередная война с Москвой, а какая по счету – все уже и забыли давно. Каждая из сторон упрекала другую в вероломном нападении, нарушении договоренностей и захвате двух засратых деревень. И каждый был, наверное, по-своему прав, но люди умирали одинаково страшно, и не было этой безумной мясорубке конца. Нелюдовцы встретили войну с воодушевлением, ждали быстрой победы, но смертоубийство не прекращалось, в село стали приходить похоронные грамоты, и воинственный пыл поутих. Теперь о войне старались не говорить, и была она далеко, а на вдов и оставшихся без отцов ребятишек просто закрывали глаза. Вроде как чужая беда… И всякий прятался в этом заблуждении, как в призрачном пузыре…

Зима объявилась как больная волчица – облезлая, тихая, неуверенная в себе. Ноябрь то накидывал ледяную тонкую корку, то превращался в грязное месиво и сыпал мелким, противным дождем. Леса стояли мертвые, волглые, затянутые плесенью и заваленные гниющим бурым листом. Стылый ветер гнул в полях почерневший бурьян, а на старых дорогах, идущих сквозь чащу, мыкались поднявшиеся заложные. В заводях хныкали русалки, жалобно подзывали проходящих мимо парней и просили погреть, заламывая тонкие, почти прозрачные руки. Ночами над Мстой стелился плотный серый туман, стекающий с древних могильников и проклятых урочищ, полных умертвий и позеленелых костей. Местные ведьмы и знахарки черпали марево ведрами и утаскивали домой, чтобы успеть до полуночи сплести из тумана колдовскую пряжу, а из той пряжи шаль-невидимку или куклу для напускания порчи. Морозы ударили только в канун Катеринина дня, но лед на Мсте стоял до сих пор ненадежный и тонкий. И тут же, словно из прохудившегося мешка, повалили снега, укрывая грешную землю белоснежным ковром. И как-то сразу стало светло, чисто и благостно, и люди, настрадавшись и намыкавшись, затаили дыхание в ожидании Нового года и светлого Рождества…

Нелюдово по самые крыши укуталось в искрящиеся сугробы и уютно попыхивало дымом из множества труб, в хлевах мычали коровы, мороз пощипывал, бесцеремонно запуская холодные ручищи под драную шубу. Крохотное, похожее на прозрачную льдинку, зимнее солнышко сияло с голубого неба так ярко, что болели глаза. Рух Бучила, известный на всю округу и в ее окрестностях, защитник всяких убогих, любитель чудовищ, праведник и почти что ангел, разве только без сияющих крыл, плелся за Фролом Якуниным, похрустывая свежим снежком, и терпеливо, лишь изредка тоскливо вздыхая, слушал причитания неугомонного пристава.

– Никакого покою! – всплеснул руками Фрол, выряженный, сообразно должности, в лисью шубу и пышную шапку.

– Это уж точно, – мрачно поддакнул Бучила, поднятый спозаранку после бессонной рождественской ночи, весь какой-то разбитый и с жуткой ломотой во вроде бы мертвых костях. – Я не понял, какого рожна дома не сидится тебе? В тепле, с женой и детишками, с чаркой хмельного и разносолами с праздничного стола. И меня, разнесчастного, мучаешь.

– Некогда дома сидеть. – Фрол шмыгнул большим красным носом. – Сам знаешь, от Святочной недели добра никакого не жди, обязательно пакость случится. Ну она и случилась. За ночь столько наворотили.

– А когда ряженые не озоруют? – удивился Бучила. – Традиция не нами заведена, не нам отменять. Подумаешь, погуляла молодежь, с кем не бывало?

– Я дурак, по-твоему? – Фрол насупил покрытые инеем брови. – Колядчиков от чего другого не отличу?

– Дурак – не дурак, тут специально обученные лекари разбираться должны, – уклонился от прямого ответа Бучила и тут же навострил уши. – От чего другого – это от чего?

– Сейчас увидишь и с очевидцами сам переговоришь. – Фрол свернул в заснеженный переулок, зажатый дощатыми заборами с двух сторон, скрипнул калиткой и завел Руха во двор ничем не приметной избы. Слегка запружинили ступеньки крыльца, двое вошли в холодные сени, поднялись по еще одной лесенке, и Якунин распахнул дверь в дом, окутавшись облаком молочного пара. Рух зашел следом и удивленно присвистнул, увидев испуганные лица хозяев и страшный кавардак: перевернутые лавки, всклоченные одеяла, разбросанную одежду. Под ногами брякали осколки глиняной посуды, и все это безобразие сверху было густо присыпано пером и пухом из распотрошенных подушек.

– Здрасьте еще раз, Фрол Кузьмич, – навстречу робко поднялся тощий и нескладный мужик лет пятидесяти. Рядом с ним согнулась в поклоне баба с острым носом и тонкими, поджатыми губами.

– Вот, Заступу привел, – пробасил Якунин и представил хозяев: – Николай и Авдотья Сурьяновы, щас расскажут о горе своем. Ну давайте, без всяких стеснений вываливайте.

Хозяева замялись, Авдотья пихнула мужа локтем в бок, и Николай сказал:

– Утро доброе, Заступа-батюшка, с Рождеством. Тут это, беда, в общем, случилась. – И развел руками по сторонам.

– Мне прибраться за вас? – хмыкнул Бучила. – Экий бардак развели.

– Упаси бог, Заступа-батюшка. – Мужик отшатнулся в ужасе, лицо побелело.

– Ты не подумай, Заступа, – Авдотья обиженно скривилась. – Я хозяйка справная, а хай этот не нами устроен. Святой праздник по чину встретили, со службы вернулись, спать улеглись, только заснули, а тут шум-гам-тарарам. Я вскинулась, кругом темнота, по мне кто-то пробежал да заорал дурным голосом. Тут и я заорала. В избе будто народу полным-полно, все падает, рушится, воют, кукарекают, аки лошади ржут. А потом все стихло в един миг, и никого не стало в избе. Мы лучину зажгли, детей успокоили, глядим, все кверху дном. Вот, как и есть, не трогали ничего, как Фрол Кузьмич приказал. Только детей к сестре отправила, а сами сидим.

– Ну что, колядчики это, поди? – ехидно спросил Фрол.

– Может и так, – из вредности заупорствовал Рух и прошелся по избе, заглядывая в каждый угол, распинывая всякую рухлядь и поднимая облачка куриного пуха. Никакие это были не колядчики, понятное дело. Ряженые в озорстве далеко могут зайти, но чтобы в дома врываться и детишек пугать – это ни в жисть. Не бывало такого. Нет, может, кто и заигрался, но вероятность ничтожно и неуловимо мала. Рух остановился возле огромной печи и недоуменно прищурился, увидев на известке возле топки свежие царапины, сколы и выбоины. Теплилась крохотная надежда, что пьяная хозяйка тыкала ухватом куда попало в небывалом поварском приступе, но тут же сама Авдотья надежду развеяла.

– Через печку пришли. – Баба зябко поежилась. – И в нее и ушли. Дверь-то на засов изнутря была заперта.

– Точно заперта? – спросил Рух. – Не забыли по празднику?

– Точно, Заступа-батюшка, точно, – закивала Авдотья. – Я каждый вечер проверяю, дергаю, отхожу, возвращаюсь и ишшо раз дергаю.

– Я еще смеялся над ней, – виновато дополнил Николай. – Говорю, че ты запираешься кажную ночь, чего у нас брать? А оно воно как…

– Колядчики в трубу пролезли, видать, – подначил неугомонный Фрол. – Очевидно же, да?

– Не юродствуй, – окрысился Рух. Ясное дело, никакие колядчики через трубу залезть не могли. Ну разве ребятишки пятилетние… И за эту глупую мысль хотелось хвататься, как утопающему за соломинку. Он заглянул в печку и обнаружил внутри горстку остывшего пепла, стоптанный валенок и потасканную соломенную куклу, тоскливо посматривающую единственным глазом. Ночные разбойники разгромили избу и взяли добычу такую богатую, что всю унести не смогли.

– В ночь не топили? – Рух тронул холодную печь.

– Не топили, – испуганно пискнула Авдотья. – Дров мало запасли, берегем.

– Понятненько с вами. – Рух одарил бабу тяжелым взглядом. – Много украли разного барахла?

– Много, Заступушка, много, – закивала Авдотья. – Всего и не сосчитали еще. Рушники вышитые, одёжу разную, топор из-под печки, а самая жалость – уперли гостинец дитям, мешочек красивый, а в нем пряники да леденцы. Весь год гроши копили, чтобы ребятишек порадовать, а они, а они… – Баба всхлипнула и утерла глаза концами платка.

– Пряники, значит, – неопределенно протянул Рух, толкнул Фрола плечом и вышел на улицу. Зажмурился от слепящего солнца, натянул поглубже на глаза капюшон поддетого под шубу балахона и обошел избу по кругу, пристально глядя под ноги и стараясь не отвлекаться на крадущегося за ним по забору кота. Хищная животина прижала уши и дергала полосатым хвостом, словно при виде огромного приблудившегося мыша.

– Иди в жопу, – посоветовал кошаку Рух. – Охотник херов. Вздумаешь прыгнуть, такого пинка отвешу, через забор улетишь.

Кот понял, что раскрыт, яростно зашипел и сиганул куда-то в сугроб. Полудурок шерстяной. С какого ляда кошки его не любят, Рух так понять и не смог. Иной раз хочется погладить, под горлышком почесать, и чтобы обязательно ночью мохнатенький угнездился у головы и тарахтел до утра, пока не захочет пожрать. Ан нет, едва почуяв несчастного вурдалака, кошки всех мастей, возрастов и расцветок сатанеют и норовят выцарапать глаза. И в чем проблема, хер разберешь, с теми же ведьмами кошки большие друзья. Дюже обидно с того. С Лаваль как-то на этот счет умную беседу вели, так графиня предположила, что кошки, мол, не приветствуют мертвецов. Не любят, и все. Рух тут же взялся с ней спорить и случай из жизни привел, когда в Нелюдове одинокая бабушка померла, а коты ейные не только не испугались, а еще бабульку и объели порядочно, особливо живот и лицо. Получается, очень даже любят котики мертвяков. Лаваль беседа сразу разонравилась, и эту тему Руху было строго-настрого запрещено впредь поднимать. Ну понятно, кому нравится спор-то проигрывать? Хотя с кошками драными ясней не стало…

Он обошел хлев с обратной стороны и понимающе хмыкнул. Односкатная крыша скотской пристройки в этом месте удобно свешивалась, не доставая примерно четырех локтей до земли. В нашем случае всего двух локтей по нагребенный за первый зимний месяц сугроб. Тут-то злоумышленники и пробрались, улики были все налицо, даже не надо особо умным сыщиком быть: снег истоптан в мерзлую кашу, вверх по крыше к трубе протянулась корявая цепочка следов. Даже не цепочка, а настоящая дорога, присыпанная сажей и гарью. Отпечатки в порушенном сугробе сохранились херово, но все равно от увиденного Рух удивленно присвистнул. Последняя надежда на проказы колядчиков обратилась в пыль. Не бывает таких колядчиков, как ни крути. На крыше и возле нее будто выплясывали босоногие дети в компании крупных собак, коз, коров, уток и кур. Причем птичьи следы в размерах ничем не уступали другим, такие с хорошую мужскую ладонь. Чудны дела твои, Господи, ох и чудны…

Рух протянул руку и осторожно снял с края крыши застрявший в расщепленной дранке клок длинной шерсти. Жесткой, черно-серой и грязной. Он принюхался и ощутил хорошо знакомый аромат всякой нечисти: могильный и плесневелый, с явственными оттенками серы. Кроме шерсти здесь же обнаружилась крупная чешуя и несколько мелких, ободранных перьев. Картина нарисовалась самая ясная. М-да, все не так плохо, как кажется…

– Ну и чего скажешь? – прогудел за спиной Фрол.

– Еще какие происшествия были? – вопросом на вопрос ответил Бучила. – Необычные, которые на ряженых не удастся списать.

– Воз и тележка, – то ли похвастался, то ли пожаловался Фрол. – Таким же макаром еще два дома разорены, посуда побита, украдено что плохо лежит. В доме Вострюковых злоумышленники все порушили и, прости господи, нагадили в горшок со свежими щами. Хозяева хотели позавтракать, ночное горе похлебкой унять, а в супе дерьма больше, чем мяса. Божились, что заметили и жрать не стали, но рожи кислые, так что не верю я им, может, и хлебнули говна.

– Сам не пробовал? – спросил Бучила. – Вдруг привиделось им?

– Пробовать не пробовал, но в горшок посмотрел. – Взгляд пристава стал отдаленным, задумчивым. – В щах и правда дерьмо. И воняет соответственно, они же подогрели его.

– Вострюкова Наташка? – припомнил Бучила тощую вредную бабу. – Она никогда стряпней хорошей не славилась.

– Не до шуток, Заступа. – Фрол в сердцах хлопнул себя варежкой по бедру. – В селе черт-те что происходит, а ты зубоскалишь.

– Плакать теперь? – поинтересовался Бучила. – Без шутки и жизнь немила. Подумаешь, разорили три дома и насрали в горшок, экая невидаль. Понимаю, если бы убили кого или снасилили скопом, а тут тьфу, не стоит выеденного яйца.

– Убить не убили, а едва до того не дошло, – сообщил Фрол. – Ерема Истомин, бурлак, возвращался за полночь из кабака, так у старых верб какие-то изверги оседлали его, да давай лупцевать хворостиной да по переулкам гонять. Загоняли до полусмерти, вот с такими же шутками и прибаутками, как аккурат у тебя, а как совсем выдохся, бросили на берегу. На Еремкино счастье, мимо ряженые шли да увидали человека в снегу, а то бы непременно до смерти померз.

– Ну не помер, и уже хорошо. – Рух зашагал прочь. – А если бы и помер, то сам виноват.

– Ты куда? – ахнул Фрол. – И что значит «сам виноват»?

– Домой пойду, – буркнул Рух. – Надоело морозиться.

– Не-не, не отпускаю тебя! – всполошился Фрол.

– Будто я тебя спрашиваю.

– Надо еще в одно место сходить, – в тоне пристава проскользнула мольба. – Там самое главное происшествие, таковское случилось, что и сказать не могу. Богопротивное дело и темное.

– Давай вываливай, – насторожился Бучила.

– Сам увидишь, – напустил тумана Фрол. – И ты так и не ответил, почему Ерема сам виноват?

Они вышли за калитку, и пристав свернул налево, ведя Заступу за собой по тихой, обезлюдевшей улочке.

– Пьяный Еремка твой был? – спросил Рух.

– Ну пьяный. Из кабака трезвым разве кто ходит, если нормальный мужик?

– Значит, сам дурак, – усмехнулся Бучила. – В Рождество надо дома сидеть, студень с капусткою хрумкать или на Торговой площади почтаря с поздравлением от канцлера ждать, а не шляться в одиночку пьяным по закоулкам. В рождественскую ночь всякая нечисть злобствует, хочет светлый праздник испоганить и последней радости человека лишить. Еремка дурак и сам виноват, но везучий, сукин сын, того не отнять. Нарвался бы на тварей поопасней, лишился бы головы. А так, подумаешь, немножечко аки конь поскакал.

– Поопасней? – напрягся Фрол. – Стало быть, знаешь, кто набедокурил в селе?

– Конечно, знаю, – похвастался Рух. – От меня разве скроешь чего? Приметы верные – озоруют, гадят, воруют всякую рухлядь, охочи до сладостей. Это, друг мой пристав, самые обыкновенные шиликуны. Нечистики ростиком примерно по пояс тебе, а обликом… Ну знаешь, как если бы все звери на свете вдруг перетрахались свальным грехом и понарожали разных уродов с копытами, клювами, лапами и хвостами. Сезонная нечисть, как в книжках ученых написано, появляются только зимой, холод или голодуха их выгоняет из леса, а людям особливо досаждают в Святочную неделю. Мелкие пакостники и не боле того.

– Значит, шиликуны, – задумчиво протянул Фрол. – Слыхал про таких, но встречать не встречал.

– Раньше навалом их было, – поделился бесплатным знанием Рух. – Прямо кишели на Рождество. Нынче поменьше, но тоже не редкость какая. В прошлом году в Загорье и в Удомле шалили. В Нелюдове, на моей памяти, ни разу не были, но то уже заслуга моя.

– А теперь появились, – скривился Фрол. – Тоже, выходит, заслуга твоя?

– Да пошел ты на хер, – беззлобно отозвался Бучила. – Откуда я знаю, чего шиликуны полезли сюда? Они разумные, но, по слухам, совершенно не дружат с башкой и непредсказуемы до невозможности. Ну навроде тебя. А в селе полторы тыщи человек, мне теперь за каждым лично следить? Как там говорят: «На Заступу надейся, а сам не плошай».

– Это про Бога так говорят, – поправил Фрол.

– Не умничай, – возразил Бучила. – До Господа на облачка пока молитва дойдет, пока ее канцелярия небесная рассмотрит да по кабинетам разным протащит, помогать уже некому чаще всего. Заступа-то, как ни крути, поближе всегда. И вообще, тут ключевые слова «сам не плошай». Про Еремку я тебе рассказал, давай теперь про Авдотью. Как шиликуны пролезли в избу?

– Через трубу, – откликнулся Фрол.

– Через трубу, – подтвердил Рух. – А стародавние рождественские обычаи нам чего говорят? В Святочную неделю огонь в печи надо поддерживать всю ночь напролет до первого петуха, и не от блажи чьей-то, а чтобы всякая нечисть, с ума посходившая, не сумела в избу пролезть. А эти дров сэкономили вязанку, и вот результат. К гадалке не ходи, другие разоренные избы тоже народной мудростью пренебрегли. Получается, шиликуны проучили нерадивых хозяев, и главное теперь, чтобы наука эта на пользу пошла. А наука простая до безобразия: огонь в печи не тушить, двери, пока темно, накрепко запирать, на стук и просьбы не отвечать, не шить, не прясть, посевное зерно не трогать, мусор за порог не выкидывать, помои куда попало не хлестать, после заката из дома не выходить, баб беремчатых пуще глаза беречь. Ну и там по мелочи куча, сам не упомню всего. Коз вроде еще не рекомендуют в это время сношать. Нынче люди стали старые обычаи забывать, за это и поплатились. Шиликуны сыскали избы с хреновыми хозяевами и, что характерно, без домовых. А это всегда, знаешь ли, связано. Так что эти слезы и сопли пострадавших мне до известного места. Сами виноваты, и точка.

– Легко как все у тебя! – восхитился Фрол. – Сами виноваты, обычаев не блюдут, пьяными о ночную пору шлендают, а значит, пускай грабят их, в дома врываются, пугают до усрачки и заезживают едва ли не до смерти. Ты в своем, Заступа, уме? Я тут власть, и спрос за всякую беду будет с меня. Не могу же я людям сказать, дескать, сами вы полудурки, а потом выгнать и вдобавок поджопника дать.

– Но было бы неплохо? – усмехнулся Бучила.

– Неплохо, да, – поморщился Якунин. – Только времена быстро меняются, и за такую методу меня быстренько и должности, и пансиона лишат. Не оправдаю доверия, поеду куда-нить на теплые севера, ледяное крошево из океана лаптем черпать. Оно мне надо? Народишко нынче ушлый пошел, раньше тихо сидели, против власти слово боялись сказать, а теперь сразу вече собирают, как в старые времена. О тех старых временах уже никто не ведает ничего, но сказочки про свободу нравятся всем. Чуть чего орут – с нас налоги дерут, так давайте пылинки сдувайте с каждого несчастного смердяка. Уже год по республике пасквиль распространяется под названием «Размышление о правах». Паскудное чтиво о якобы кучке богатеев, заправляющих в Новгороде, и бедственном положении обнищавшего народа.

– А разве не так? – заинтересовался Бучила. – Оно только кажется, что людишки последний хер без соли грызут?

– Ты-то куда? – Фрол погрозил спрятанным в варежку кулаком. – Ты сам при власти какой-никакой и должен официальную линию гнуть.

– Я сам по себе, – фыркнул Рух. – Пляшу и вашим и нашим, такая вот подлая и двуличная тварь.

– Нельзя самому по себе, – вздохнул Фрол. – Все равно придется рано или поздно чью-то сторону взять.

– Если до такого докатится, предпочту оказаться подальше и от тех и от других, – отозвался Бучила. – И от третьих, ежели повезет. Все, заканчивай ковыряться в душе и жалобить своим положением незавидным. Тебя в приставы никто силком не тащил, крутил бы в деревне хвосты поросятам и горя не знал. Долго еще идти? Ноги не волокутся, лучше бы улицы велел расчистить, ни пройти ни проехать.

– Весна скоро, растает, – отмахнулся Фрол. – Да и стратегия тут, ворвутся в село враги и завязнут по самую задницу, тепленькими их и возьмем. Хитрость военная, ети ее впятером. Терпи, Заступа, немного осталось.

Правее к лазоревому небу устремилась темная громада храма Преображения Господня и уплыла за спину, посверкивая на солнце серебристым инеем куполов. Якунин свернул на следующем перекрестке в знакомый проулок, и тут уж Рух сам догадался, куда они изволили переться ни свет ни заря.

Пристав скрипнул калиткой в высоком, плотном заборе, и они оказались во дворе не новой, но еще крепкой избы под тесовой крышей. Домишко был бы ничем не примечателен и даже скучен, если бы не бревенчатые стены, покрытые рисунками разной степени безнравственности и видами самых страшных грехов. Чего тут только не было: и огромные корявые уды, и голые развратные бабы с бесстыдно раскинутыми ногами, и скабрезные надписи, которые даже и видеть доброму христианину грех. Оттого-то церковь и не ратует за крестьянскую грамотность. От дьявола умение читать, писать и циферы складывать. И непотребство это – очередное подтвержденье тому. Поговаривают, будто в Риме языческом чуть не все поголовно грамотны были, и к чему это все привело? Оргии, скотоложство, смертоубийство на потеху толпе, и где теперь римляне эти? То-то и оно…

– Художества, – поморщился Фрол.

– Вот это я понимаю, по-праздничному украсились, – хмыкнул Бучила. – Хозяевам почет и уважение. С выдумкой подошли, с фантазией, с огоньком. Я давно говорю, указ нужен, чтобы каждый дом к Рождеству был расписан и принаряжен. И каждый год самую красивую избу выбирать с непременной наградой, чтобы у народишка азарт не отбить. В этот раз победитель очевиден, и никаких сомнений быть не могёт. Я таких шикарных елдаков за всю жизнь не видал.

– Господи, ну за что мне муки такие? – Якунин страдальчески закатил глаза. – Ты хоть на минуточку можешь посерьезнее стать?

– Открывшиеся виды не располагают к серьезности, – усмехнулся Рух.

Дверь в избу отворилась, и на крыльцо в облаках морозного пара вылетел самолично сельский поп Иона, расхристанный, без шапки, глаза дикие.

– Фрол Кузьмич! – Иона всплеснул тощими ручками. – Обещал быстро вернуться, а самого нет и нет. Я уж хотел срам этот начать со стен оттирать, хоть ты и не велел.

Священник покосился на рисунки, покрывающие стены его избы, и мелко перекрестился. Еще и плюнул.

– Спокойствие, отче, дела задержали, не у одного тебя происшествия, – пояснил Фрол. – Вот, Заступу привел.

– Заступу? – Поп сделал вид, будто только заметил скромного упыря. – Ну да, как раз его мне только и не хватало.

– Не рад меня видеть, Иона? – ласково спросил Рух. – Ну и ладно, я не обидчивый. Что бы между нами когда ни случалось, и споры, и разногласия, но домишко ты на загляденье изрисовал. Отдаю тебе должное, поп.

– Это не я, – ужаснулся Иона. – Ты как такое подумал? Чтобы я, чтобы я…

– Да ладно тебе, – улыбнулся Бучила. – От вы, художники, скромные. Ты это брось, нечего талантище прятать. Ты, случаем, на иконописца не обучался? Манера уж больно схожая. Византийский стиль.

– Фрол Кузьмич… – простонал Иона.

– Зря я тебя позвал, – вздохнул пристав. – Совет был нужен, участие, а ты куражишься тут.

– Хочешь сказать, уды и бабищ обнаженных не Иона намалевал? – прищурился Рух.

– Хватит дурака валять. – Якунин посуровел. – Святой отец со службы пришел, стены чистые были, а утром проснулся и обомлел. Ох и непотребство, страшно глядеть. Я пока замывать запретил, думал тебе показать.

– Перед людьми стыдно, – простонал Иона и вновь закрестился.

– Людям радость, наоборот, – утешил Бучила. – Вы, попы, особняком всегда держитесь, вроде как выше других, а теперь люди увидят, что ничего человеческое не чуждо тебе. Ну все-все, не скули, не ты – значит, не ты, я всякому на слово верю, через наивность эту детскую, видит бог, смерть и приму. А ты, что ли, Фролушка, постой, думаешь, малевня эта прекрасномерзкая – звенья одной цепи с проделками шиликунов?

– Ну а кто еще мог? – Якунин обломил сосульку на бороде. – Всё в одну ночь случилось, оттого и подозрения на нечистых. Я спозаранку особо ушлых из ряженых опросил, все в отказ, мол, и в уме не было такое непотребство творить. Да и соседи говорят, на улице ночью тишь была да благодать. Да ты посмотри, уродско как намалевано, будто курица лапой царапала.

– Прямо уж и уродско, – обиженно возразил Рух. Огромные херы, блудниц и срамные слова он самолично начеркал мелом на Ионовых стенах, дождавшись, пока умотавшийся поп вернется из церкви и завалится спать. Продрог, обморозил пальцы, набил снега куда можно и куда нельзя, но счастье лицезреть кислую рожу Ионы перекрывало все пережитые ради искусства беды и невзгоды с лихвой.

– Конешно, уродско, – кивнул Фрол. – А все оттого, что у нечисти поганой нету души, оттого и недоступна ей всякая красота. Музыку превращают в адское вытье, книги – в богохульственные каракули, а картины – вот в такую ужасающую мазню. – Пристав вдруг смешался. – Ты это, прости, Заступа, но уж как есть.

– Да ничего, – притворно вздохнул Бучила. Невинная рождественская шутка вполне удалась, и он остался крайне доволен собой. И главное, подозрений не вызвал, вот какой молодец. Иона если и подумал, то промолчал, потому как даже поп не может себе представить, что сам Заступа, защитник всяких сирых и убогих, личность темная, противоречивая и загадочная, ему самолично херы на избушке нарисовал.

– Ну все равно неприятно вышло, – слабо улыбнулся Фрол. – Эти шиликуны драные меня до белого каления довели. Угораздило тварей устроить игрища сатанинские именно здесь. Теперь, когда все прояснилось, будем их ловить и наказывать, чтобы впредь неповадно было.

– Ты горячку-то не пори, – попросил Рух. – Стариков лучше сначала спроси, они тебе скажут то же, что и я, – про огонь, про двери закрытые, про то, что по домам лучше сидеть тем, кто приключениев опасных не ищет на свою пустую башку. А шиликунам надо, как раньше, сладости на крыльце оставлять, тогда они уймутся и перестанут озоровать. Тут и надо-то всего недельку перетерпеть.

– Нечисть задабривать и у нее идти в поводу? – ужаснулся Иона. – Побойся Бога, упырь. Хотя с кем это я о божественном говорю? Фрол Кузьмич, не допусти кощунства такого в селе, защити Церковь святую, веру православную и добрых христиан. Нечисть, страх перед Господом потерявшую, изгони, чтобы впредь неповадно ей было всякие непотребства творить. – Священник с опаской покосился на изображение толстой бабы, выставившей все прелести напоказ. – Но осторожно, без пролития крови и смертоубийств. Все ж Рождество.

Бучила глянул на попа уважительно. Иона не такой дурак, каким кажется, не весь умишко выбил, стукаясь башкой перед иконами в пол. Вроде и лицо сохранил, велев нечисть изгнать, но мирно, в честь светлого праздника. Схитрил, стало быть. Когда это Церкви было на пролитие нечистой крови не наплевать? Настоящий новгородский поп, чего говорить, не хочет шиликунов сильно озлобить и село в поле боя настоящее превратить.

– Решено, – нахмурил покрытые инеем брови Фрол. – Нынче же ночью будем хулиганов ловить и на свет истинный пинками под зад направлять. Своих соберу, сам в караул встану, ландмилицию созову, и ты, Заступа, с нами пойдешь. Покажем сукиным детям!

Наивная надежда на то, что проклятый Фрол до заката помрет или уйдет в продолжительный тихий запой и дурацкой угрозы своей не свершит, растаяла, аки дым, вместе с последними отблесками уходящего дня. Не помер, не запил и ноги себе на нечищеных дорогах не поломал. Прозрачное, словно стеклышко, солнце, полыхнув напоследок, залило алым и фиолетовым притихшие на завернувшей стуже леса и пропало, забрав с собой Рухову веру в Господа Бога, Святого Духа и Иисуса Христа. Опять же, к вопросу о смысле молиться и помощи Господней просить. То ли не слышит, то ли слышать не хочет, то ли и вовсе на мольбы и стенания человеческие ему наплевать. В принципе, никому ведь, сравнивая масштабы, не придет в голову прислушиваться к снующему под ногами мелкому мурашу. Мечется и мечется, раздавить такого проще всего. В общем, Бучила обиделся крепко на безупречные в своем ангельском молчании небеса, а на обиженных, как известно, возят воду и заставляют делать всякие другие хозяйственные дела. Дрова, может, колоть, или прошлогоднюю репу перебирать. А мученику и страстотерпцу из старых развалин на Лысой горе выпало наказанием болтаться, как дерьмо в проруби, по мирно спящему, укутанному темнотой и снегами родному селу. Ну не прямо родному, но все ж…

Время перевалило за полночь, предвещая час разгула всяческой нечисти. Вдалеке брехали собаки, на Мсте потрескивал тоненький лед, избы попыхивали трубами, подпирая отвесными столбами белесого дыма хмурые, усыпанные звездами небеса. Ни черта не происходило, и от скуки хотелось завыть. Шиликунов было не видно, черти не пытались украсть месяц, и по улицам не бегали голые ведьмы. Мороз завернул нешуточный, и Бучила спасался только медвежьей шубой, пузырьком заранее запасенной человеческой крови да штофиком водки, заботливо угретым у самого сердца. Вот вроде мертвец, и холод ему должен быть нипочем, а на деле все совершенно наоборот. Неживое тело быстро превращается в обледенелую деревяху, руки с ногами гнуться перестают, рот не открыть, глаза не закрыть. Колдовство вурдалачье, поселившееся внутри, помогает, конечно, но и оно, если переборщить, рано или поздно даст сбой, и тогда несчастный упырь превратится в снежную бабу и оттает только весной. Сатана затем и придумал в зимнюю спячку впадать, чтобы вовек не видеть поганых снега и льда. И оттого порой приходит умная мысль перебраться на жительство, как все прочие нормальные вампиры, в места потеплей. Где пальмы растут, обезьянины скачут и плещется теплый, соленый на вкус океан.

Чуть в сторонке о чем-то шушукались пятеро мужиков, а рядом попрыгивал с ноги на ногу и простуженно кашлял неугомонный Фрол. Глазенки выпучились, нос красный, рожа в серебристой изморози. Так и надо ему.

– Ты б валенки, что ли, надел. – Бучила со злорадством покосился на сапоги пристава. Сафьяновые, ярко-красные, расшитые затейливыми узорами и дорогущие – страсть.

– Мне и так хорошо, – прилязгивая зубами, соврал Якунин. – И в валенках не по статусу щеголять, а тут сразу видно – большой человек.

– Сказал бы я, кого видно, да промолчу, – поежился Рух, хоть и сам напялил на ночные похождения битые жизнью, слегка рваные сапоги. Ну да, для форсу, не без того. Тут, правда, сравнивать нечего, мертвец с живым холод воспринимают по-разному, и долго Фрол не продержится, как ни крути. Еще часик покочевряжатся – и по домам, к теплу, уютно потрескивающим поленьям и остаткам праздничного стола. Бучила сладко зажмурился, вспомнив дожидающиеся его томленные в печке свиные ребрышки с луком и тарелку хрустящих солений: капустку и грибочки с огурчиками. Ммм, красота… Ради такого, наверное, и стоит влачить опостылевшую бессмертную жизнь.

– Ничего, скоро согреемся, – обнадежил Якунин. – Нам бы только нечистых найти, а там клочки по закоулочкам полетят.

За охоту на несчастных шиликунов Якунин взялся серьезно, с вечера развернув самую кипучую деятельность. Перво-наперво запретил ночные гуляния, а особенно любых ряженых и колядчиков, чем вызвал бурю неудовольствия, и бунта в защиту старых порядков было не миновать, если бы не заступничество Ионы, яро выступившего в защиту фроловского начинания и осудившего любые святочные озорства как пережитки поганого язычества и тешенье Сатаны. Ну и народишко поутих. Такие вот люди у нас, любой прадедовской традицией готовы пожертвовать, лишь бы не попасть под подозрение в тешенье Сатаны. Будто если Сатану не веселить, он, что ли, гадить перестанет? Так вовсе наоборот, может, он, пока веселенький, хоть немножко добрей? Ведь не дураки предки были, придумавшие нечисть задабривать и всячески ей угождать. Как там умное выражение говорит: худой мир лучше доброй ссоры? Хотя когда у нас к умным прислушивались? А потом удивляются, отчего хреново живем. В общем, запретили святочные бесчинства вроде как только в этом году, но всякий ведь знает, как не любит власть запреты свои дурацкие отменять…

Во-вторых, Фрол организовал народную дружину из жаждущих поквитаться с нечистыми мужиков. Таких полудурков набралось аж три десятка: вооруженных чем попало, боевито настроенных и изрядно поддатеньких. Вот за последнее Рух их нисколечко не судил, трезвым бродить патрулем на морозе – затея неблагодарная.

Он извлек из-за пазухи бутыль, с хлопком вытащил пробку и сделал хороший глоток. Крякнул, утер пасть рукавом и протянул сосуд с живительной жидкостью приставу.

– Будешь? Для сугреву.

– При исполнении не употребляю, – с явным сожалением отнекался Фрол.

– Да кому ты брешешь? – удивился Бучила. – У тебя в управе шкаф для важных бумаг бутылками до отказа забит, из них пустых половина, остальные початые. Рассказывай тут. Как ни приду, от тебя сивухой разит и рожа довольная.

– Это не мои бутылки, – неумело соврал Фрол.

– Враги подбросили?

– Недоброжелатели. – Фрол вдруг примолк и тут же всполошился: – Так, погоди, а какого дьявола ты в моем шкафу шебуршил?

– Бумаги важные хотел поглядеть, – признался Рух. – Всегда мечтал приобщиться к государственным тайнам. Узнать про ужасный заговор какой или про то, кто там тайно управляет всем белым светом. А у тебя в шкафу из интересного – только особо важный документ о том, сколько поросей в селе родилось. Ну окромя водки и погрызенного соленого огурца.

– Я тебя под суд за такое отдам, – как-то неуверенно пригрозил Фрол. – И это, про бутылки чтоб никому.

– Обижаешь, я могила, – поклялся Рух, уже растрепавший к этому времени по всему селу про зависимость пристава от хлебного пойла. – Ну чего, пригубишь? Все одно знаю пагубную привычку твою.

– Не, не буду, и не уговаривай. – Фрол покосился на бутылку.

– Брезгуешь? – вдруг осенило Бучилу.

– Ну есть такое, – признался Якунин. – Ты мне чай не чужой, хм, человек, потому я завсегда откровенен с тобой. Вроде и не брезгую, но опаска есть после нечисти пить. Поговаривают, можно самому нечистью стать.

– Бабкины сказки, – отмахнулся Бучила. На Якунина он нисколечко не обиделся. Чего греха таить, сам бы, при других обстоятельствах, ни за какие коврижки не стал бы с живым мертвяком питье и пищу делить.

– Может, и сказки, – легко согласился Фрол. – Да только ртом этим своим делаешь ты всякие отвратительные штуки. Как подумаю, аж пробирает всего.

– Поцелуемся? – Рух потянулся к Фролу, сложил губы трубочкой и причмокнул.

– Отвали, окаянный! – Якунин отшатнулся, замахал руками и чуть не упал. – Тьфу, срамота.

Заскрипел снег, из темноты выскочил невысокого роста парнишка лет пятнадцати и зачастил:

– Фрол Кузьмич, Фрол Кузьмич, а там, а там…

– Ты, Петька? – присмотрелся Фрол. – Да успокойся, отдышись.

– Фрол Кузьмич! – Петька подпрыгнул. – Нечистые, нечистые! Возле избы Игната Сычугина собрались!

– Ну наконец-то! – обрадовался Фрол неизвестно чему. – Эй, гвардия, по коням! Петька, веди!

Возбудившиеся мужики из славной нелюдовской ландмилиции похватали натыканные в сугроб колья и палки и поспешили за своим предводителем. Последним, вздыхая и охая, отправился охотиться на шиликунов промерзший до костей, проклинающий все на свете и самую чуточку пьяный упырь. Бодрым наметом отмахали две улицы, и тут Фрол засопел, словно закипающий самовар, схватился за бок и простонал:

– Все, давайте потише, больше не могу…

И упрямо захромал дальше в морозную темноту.

– Ну давай подохни еще, – посочувствовал приставу Рух. – Ты же вот откровенен со мной, так и я тебе по дружбе правду скажу: в чревоугодии ты, братец, закоренел и пьешь без меры, оттого и ноги едва волочешь.

– Будто без тебя я не знаю, – огрызнулся Фрол. – Тут, опять же, умысел, как с сапогами. Начальника должно быть видно издалека. Оттого представительный он завсегда. Хлюпиков на тоненьких ножках у нас не привыкли слушаться, знаешь ли. И бородища непременно лопатой и… – пристав замялся, подыскивая нужное слово.

– И жирный, как свин, – услужливо подсказал Рух.

– Ага, – кивнул Фрол и тут же спохватился: – Ну нет, конечно. Давай прекращай балаган, почти пришли. Всем тихо, ни звука у меня. Соберись, мужики.

Якунин дохромал до конца забора, осторожно высунулся из-за угла и замер. В опустившейся тишине Рух отчетливо слышал сбивчивый стук его сердца. Позади бурно дышали чесноком и перегаром разгоряченные мужики.

– Ну чего там? – Бучила нетерпеливо отпихнул Фрола и выглянул сам. И сразу все увидел.

У третьей по счету от их укрытия избы собралась кучка подозрительных личностей, голов этак около десяти: двуногих, невысокеньких, горбатеньких и кособокеньких. Ночное зрение на таком расстоянии порядком размывало очертания, но Рух рассмотрел уродливые звериные морды. Банда шиликунов собралась на очередное грязное дело. Острый вурдалачий слух уловил едва слышимый шепот на странном щелкающе-свистящем наречии. По ощущениям, нечистые ругались между собой. Слов было не разобрать, а если б и разобрал, шиликунским Рух не владел. Да и не собирался владеть. Нечисти разной тысяча видов, и язык у каждого свой, попробуй тут изучи, никакой бессмертной жизни не хватит.

– Они, – сообщил Фролу Бучила. – И много их. Я бы связываться не стал.

– Добрым христианам не пристало бояться воинства Сатаны, – заявил Якунин. – Эй, Петька.

– Тута я, – сунулся парень.

– Беги в обход, собирай наших, пущай перекрывают улицы у реки, погоним окаянных на вас, там уж ждите, чтобы ни один гад не ушел.

Петька понятливо кивнул и скрылся из вида.

Фрол еще раз высунулся из-за угла и зашипел своим:

– Готовы надрать задницу Дьяволу?

Мужики бойко затараторили:

– Готовы!

– Веди, воевода!

– Щас зададим нечистым!

Рух обреченно вздохнул. Вояки херовы. Как кикимору или волколака ловить, так желающих нет, а как толпой клятовать несчастных шиликунов, так сразу охотников воз и маленькая тележка.

– Подбираемся по-тихому – и в атаку. Ждите команды, – приказал Фрол и мягко двинулся вперед, на ходу выуживая из-под полы короткую, ухватистую дубинку.

Шиликуны продолжали ожесточенный спор, вроде бы даже собираясь подраться, и приближающейся опасности в лице обозленных нелюдовцев не замечали. До них оставалось два десятка саженей. Мужики крались, держа наготове дубье и стараясь не дышать, чтобы не выдать себя. Бучила до этого с шиликунами только дважды дело имел и точно знал, что доброй схватки они не потянут. Слишком мелкие, слишком тощие, слишком слабые. Избиение младенцев, как оно есть. Вроде и жалко придурков, но ведь сами виноваты, на хрена полезли в село? Теперь кровью умоются. И надо бы что-то делать, но что?

Якунин, уверенно прущий вперед, вдруг подломился и упал на колено, испустив тихий, болезненный крик, тут же задушенный до змеиного шипа. Ну и понеслось.

– Вали нечистых! – заорал Рух благим матом и пальнул из пистоля куда-то в темные, промороженные насквозь небеса. Мужики с воем кинулись в атаку, только треухи да валенки замелькали. Что-то недовольно орал барахтающийся в сугробе Фрол, но всем уже было не до него. Услыхав крики и выстрел, шиликуны перестали собачиться и брызнули врассыпную стайкой испуганных воробьев.

– Лови их! – выл за спиной Якунин. – Держи!

Да куда там. Шиликунов как ветром сдуло, остались только темнота и истоптанный наст. Один нечистик юркнул в узкую улочку, и Рух, крикнув мужикам:

– За теми бегите, этот мой! – бросился в погоню. Ну не то чтобы бросился… Горбатенькая спина мелькала далеко впереди. Шиликун попытался перемахнуть через плетень и уйти огородами, но завяз по жопу в снегу, испуганно пискнул, увидев Бучилу, вырвался из ловушки и припустил дальше, прихрамывая на обе ноги. Рух прибавил шагу, прислушиваясь к тому, что происходило в селе. Издали доносились отрывистые азартные крики, и тут же все дворовые псы подняли хай. Ночка в Нелюдове выдалась бурная.

Шиликун заметался и вдруг пропал, словно провалившись под землю. Только что был, и уже никого. И деваться-то ему некуда было. Неужели улетел, паскуденок? Хотя такое вроде за шиликунами не водится… Бучила обнаружил по правую руку неприметный проулок, и тайна открылась. Никуда шиликун не пропал и крыльев орлиных не отрастил. Через два десятка шагов проулок упирался в глухие ворота, и беглый нечистик как раз на них и повис, каким-то чудом уцепившись ручонками за верх, тихонечко подвывая и извиваясь несуразным червем. Задние лапы дрыгались, бессильно царапая темные доски.

– Те, может, помочь? – осведомился, подойдя, Рух. – Подсадить? Или пенделя дать?

Шиликун обреченно пискнул, разжал пальцы и хлопнулся в снег. Занятная тварюшка, чего говорить. Худенькое, почти человеческое тело под драным безразмерным полушубком, какие обычно напяливают на пугал, было покрыто грязной свалявшейся шерстью, которая на тонюсеньких ножках сменялась крупной змеиной чешуей. Ноги, в свою очередь, заканчивались когтистыми птичьими лапами. Головенка махонькая, узколобенькая, с длинными ослиными ушами и узкой мордой, чем-то напоминающей крысиную и увенчанной внушительным загнутым клювом. Круглые, величиною с куриное яйцо, желтые глазенки навыкате посматривали испуганно.

– У-ум-моляю, не убивай, – взмолился шиликун на вполне понятном русском языке, только немножко шепелявя и присвистывая в конце.

– Да вот еще, руки об тебя пачкать, – фыркнул Бучила. – У тебя блохи, поди. И вон те коросты на роже подозрительные.

– Б-блохи, да, – обрадованно закивал шиликун и шумно почесал лапой под подбородком. – Здоровые, падлы, кусаются, жуть. И того-этого, болею я, и заразный сильно, ты не трогай меня, мил человек.

Шиликун вдруг замер, принюхался и жалобно протянул:

– Да ты и не человек. Мертвецом пахнешь и злым колдовством.

– Вурдалак я, – представился Рух. – И так уж на твою беду вышло, еще и Заступа тутошний заодно. А ты, шкодник иметый, в моем хулиганишь селе. Такой вот веселый расклад.

– Ну итить твою мать, – всплеснул лапками шиликун, всем видом изображая покорность судьбе. – Вурдалак и Заступа. Все, мне конец.

Он натужно вздохнул и тут же рванулся, попытавшись пробежать Руху за спину.

– Куда? – Бучила сцапал его за воротник и швырнул обратно.

Шиликун треснулся спиной о воротину, обмяк и захныкал:

– Да я ничего такого, лапы сами понесли с перепугу. Ты прости меня, дурака, прости… У меня детишки малые. И жена. А может, и две. А хочешь, я тебе небесного железа кусок принесу? У меня есть.

– Пасть закрой, – устало оборвал словесный поток шиликуна Рух. – Не язык – помело. И никакого небесного железа у тебя нет. В жену страшную и кучу детей, которые, в отца, без всяких мозгов, я бы поверил еще, а вот в железо – никак. Будь оно у тебя, ты бы с золота жрал, а не варежки старые воровал. Не смей мне, сука, брехать. Не люблю этого. Звать тебя как?

– Пепелюхой, – чирикнул шиликун и прищелкнул клювом. – Не убивай. Совсем разнесчастненький я.

– Какого хера творите в селе? – спросил Рух.

– Ну, того-этого, – пожал плечишками шиликун. – Положено нам на Святки озоровать, вот мы и озоруем. Раз положено, деваться куда?

– Нет, ну ты совсем малоумный, – удивился Бучила. – Порядка, падла, не знаешь? Положено, блядь. Положено к Заступе с поклоном явиться, подарками богатыми одарить да разрешение на озорство испросить. А если разрешение будет, то озоровать осторожно, бесчинств не творить, в избы не лезть, детишек с бабами не пугать. Так?

– Так, Заступушка, так, – угодливо кивнул Пепелюха. – Да забыли мы, ты же правильно говоришь, ума у нас нету совсем. Чистые дураки. Прости ты нас. И меня в особенности прости, я вообще не виновный ни в чем, меня заставили. Я не хотел буянить, чем хочешь клянусь. Принужденный я не своею волею и каюсь через того. В другой раз непременно позволенья испросим со всем уважением.

– Другого раза не будет, мурло ты куриное, – сказал Бучила. – Ловить вас будут теперь и бить смертным боем. И знаешь, поделом, нету у меня никакого сочувствия к вам. Сами по-хорошему не захотели, расхлебывайте теперь.

Он занес руку, словно собираясь ударить шиликуна по башке, но только лишь чтобы немножечко напугать. Пепелюха съежился, прижал уши и запищал:

– Только не сильно! У меня детишки…

– Заступа! – донеслось из промороженной темноты. – Заступа!

Ого, никак Фрол объявился. Рух небрежно пихнул Пепелюху носком сапога и сказал:

– Вали на хер отсюда, и чтобы я больше не видел тебя. И своим скажи, чтобы духу вашего поганого не было здесь. Пошел, говорю.

– Отпускаешь? – ахнул шиликун. – Ой, Заступушка, всем расскажу о твоей доброте. Нынче из села уйдем, обещаю тебе.

Он вскочил и засуетился, не зная, куда деться в узком проулке.

– Давай подсажу. – Рух поморщился, встал на одно колено и подставил спину. Пепелюха обрадованно заворковал, вскочил сверху, сильно толкнулся, взлетел на воротину, угнездился сверху и тихонько позвал:

– Эй, Заступа.

Бучила поднял голову и тут же заматерился. Проклятый шиликун плюнул ему прямо в рожу и скатился по ту сторону закрытых ворот. Рух успел отдернуться, и смрадный плевок повис на плече.

– Ага, получил, упырь иметый! – захихикал Пепелюха, пьянея от безнаказанности. – Ты это, не серчай, так надо было, не удержался, когда еще доведется вурдалаку в рожу харкнуть?

– Тварь ты неблагодарная, – прорычал Рух. – Я тя поймаю, птичьего помета кусок.

– Лови, мне что! – беззаботно откликнулся шиликун. Послышался хруст снега и удаляющиеся шаги. Вот, сука, и делай добро…

– Заступа! – голос Фрола приблизился.

– Да здесь я! – заорал в ответ Бучила.

– Где? – в проулок ввалилась тучная тень. – А, вота где спрятался.

– И ничего я не спрятался, – сообщил подошедшему приставу Рух. – Я тут вообще-то шиликуна преследовал.

– Поймал? – Фрол любопытно заглянул за спину.

– Ушел, падла, – поделился печальной новостью Рух. – Через забор сиганул, аки вша, а ведь почти в руках у меня, гадина, был.

– Сука ты, Заступа, – сообщил Фрол. – Какого ляда ты орать стал и устроил пальбу? Только нечистых спугнул, все утекли, так и не поймали ни одного. Я ж говорил – по команде.

– Я думал, ты команду и отдал, – удивился Бучила. – Ручонками замахал, захрюнькал по-боевому…

– Да я в колею провалился, чуть ногу не поломал, – пожаловался Фрол. – Дороги не чищены, мать его так. А ты тоже хорош, всю стратегию мне испоганил. Ну да ладно, чего уж теперь. Дела, сударь мой вурдалак, все хуже и хуже. Убийство у нас…

Усилившийся ветер выл в печных трубах, мел колючую поземку с крыш, кусал за лицо и завивал летящий снег в затейливые узлы. Рух стоял на укутанном ночной темнотой перекрестке в двух улицах от Торговой площади и задумчиво смотрел под ноги на страшно изувеченные, перекрученные, изодранные тела.

– Кузьма Утицын и Никита Вягин, – пояснил застывший рядом Якунин. – Аккурат на этом месте поставлены были за шиликунами следить. Вот, значит, и уследили. Ты погляди, что они наделали с ними.

– Кто «они»? – хмуро спросил Рух, пялясь на мешанину из выпущенных внутренностей, распоротой плоти и торчащих костей.

– Шиликуны проклятущие, кто же еще?

– Эко ты быстро определил, – удивился Бучила. – Ты не на сыщика учился, случайно? Горячку не надо пороть, лишнее это сейчас. Шиликуны людей не убивают, ни разу о таком не слыхал. Напугать, обворовать, волосенки повыдергать, догола раздеть, заездить до полусмерти – это да, тут они мастаки, но чтобы убить… Мужиков в клочья порвали, все вокруг должно быть кровищею залито, а ее нет. Это как?

– А я почем знаю? – Фрол сбавил пыл и задумчиво погладил заиндевевшую бороду. – Ну соглашусь, крови нет, по запарке вниманья не обратил. Значит, слили в ведерко и с собой унесли. Бесово семя.

– Ни хренушечки не слили, – возразил Рух. – Кровь вся осталась, посмотри на куски багрового льда. Морозец нынче крепкий, но не стужа великая, мужиков убили недавно, мясо еще парить должно, а они оба заледенели, будто обливали водой. По ощущениям, замерзли мгновенно и через это изнутри порвались. Ну знаешь, как если кадушку полную на морозе забыть, так ее в одну ночь разопрет. Вот так и тут, только быстрей.

– Черное колдовство. – Фрол изменился в лице и осенил себя крестным знамением. – Мне как раз не хватало того. Надо было с нечистью не цацкаться, а сразу под корень уничтожать, а я, дурак, послушал тебя и Иону, хотел шиликунов просто шугнуть. Теперь-то все, кончились шутки.

– Не думаю, что это их работенка, – возразил Бучила. – Шиликуны твари шкодливые, но, как я уже говорил, людей не убивают, а тем более магией. Нету у них силенок колдовских и не было никогда.

– Теперь, значит, есть, – уперся Фрол. – Мне сейчас недосуг разбираться, какая нечисть сильно опасная, а какая не очень. Два мертвяка у нас, да еще весточка пришла, что у Фомы Кружилина пропало дите.

– Дите? – насторожился Бучила.

– Гришка Кружилин, восьми полных лет, – сообщил Якунин. – Среди ночи мать проснулась, слышит, хлопнула дверь. Смотрит, все дети спят, а Гришки нет, и ни одежи, ни валенок. Она на улицу выскочила, а его уже и след простыл, как корова языком слизнула. Мужа разбудила, кинулись искать, да куда там, нету Гришки. И я так смекаю, умыкнули ребенка шиликуны. Или скажешь, они не воруют детей?

– Тут не знаю, – признался Бучила, уже сожалея, что не поймал сраного Пепелюху и не вытряс из сволочонка всю подноготную. – Может, воруют, а может, и нет. Планы какие у нас?

– А особенно никаких. – Якунин сокрушенно вздохнул. – Патрули усилим, вооружим всем, что есть, и будем село до рассвета прочесывать. Шиликунов ловить и убивать, а даст бог, и Гришку найдем. Ты сам чего думаешь?

– Думаю, что ночка предстоит трудная, – отозвался Бучила, еще не подозревая, в какую кровавую свистопляску он угодил. Все они угодили. Где-то в селе ошивались шиликуны, бродил потерявшийся восьмилетний ребенок, а тьма и снежные вихри скрывали убийцу. Ну вот хоть бы одно спокойное Рождество, мать его в перегиб…

Рух шел, сам не зная куда, кружа по заснеженным улицам и то и дело поглядывая на восток, торопя рассвет, до которого оставалось еще много часов. Рассвет – возможность спокойно подумать, прикинуть шансы и хоть немножечко отдохнуть. С другой стороны, до рассвета неплохо бы найти пропавшего сопляка. На таком бодрящем морозце быстро не околеет, но все равно будет неприятно отыскать посиневшее тельце, занесенное поземкой возле плетня. Вот куда поганца снесло? Нет, бывает настроение взять и уйти куда глаза глядят среди ночи и никогда не возвращаться назад, но ладно бы был повзрослей, значит, на гулянку к девкам поперся или еще по каким интересным делам, а этому восемь годов. Интересно, чего у него там, в дурацкой башке? Мамка с папкой поседеют теперь. Фрол велел поднимать на поиски всех, кого только можно, но маховик раскручивался медленно, и самое ценное время терялось. Пока разбудят, пока люди вылезут из теплых постелек, пока соберутся…. Гришкины шансы таяли с каждым мгновением. Издали доносились приглушенные расстоянием крики и заполошный собачий лай. За Мстой, в Гиблых лесах, тоскливо и обреченно выло волчье.

– Эй, Заступа обхарканный, – донесся противный голос из темноты.

Рух повернулся и увидел шагах в двадцати от себя оседлавшего забор Пепелюху. Легок на помине, нечего сказать. Он потянул из-под шубы пистоль, раздумывая, успеет ли попасть, если козленыш задаст стрекача. Из-за забора донеслось мерзкое хихиканье. Сволочонок определенно был не один, и это даже и к лучшему. Клятовать, так сразу всех…

– О, здорово, дружок дорогой! – медово пропел Рух и направился к шиликуну.

– Эй-эй, стой, где стоишь, ближе не подходи! – всполошился Пепелюха и заюлил задом, собираясь свалиться за ограду при малейшей опасности.

– Почему? – полюбопытствовал Рух. – Обнять тебя как старого друга хочу. Давненько не виделись.

– Ага, обнять, – каркнул шиликун. – Кому другому сказки рассказывай, меня не омманешь, я сам кого хошь омману. Стой, говорю, а то я пошел. А у меня, того-этого, важнейший разговор до тебя. Ты прости меня, что я тебе в рожу харкнул.

– Ну не в рожу, но хер с тобой, прощаю. – Рух заинтересовался важнейшим разговором и незаметно убрал пистоль за спину, хотя еще мгновение назад собирался подбить Пепелюху как куропатку.

– Кто старое помянет, тому глаз вон, – обрадованно закивал Пепелюха и тихонечко сообщил почтенной публике, собравшейся под забором: – В рожу, в рожу, не сумлевайтесь. Я, что ли, врал когда?

– Постоянно брешешь, – ответил писклявый голосишко.

– Вчерась только, когда сказывал, что золотишко припрятал в месте укромном, – язвительно добавил второй. – Мы проверили, у тебя там битый горшок, а в ём ржавые гвозди, пепел да рыбьи хребты. Кокошка об их все пальцы исколол.

– Ах вы суки, кто разрешил? – вскинулся Пепелюха, тут же опомнился и заверещал, углядев, что Рух сократил дистанцию еще на пару шагов. – Стой, Заступа! Ни с места! Я ща убегу, и не увидишь такого красивого больше меня!

– Да все, стою, не истери. – Бучила замер. – Вываливай давай, чего там за важности у тебя.

– Ну того-этого. – Пепелюха замялся. – Далековато, выходит, игра наша зашла, люди взяли да померли, и теперича шиликуны в этом обвинены. А мы мужиков тех не убивали, ты так и знай.

– Тебе веры нет, – усмехнулся Рух. – Слыхал я ту историю знаменитую, про золото спрятанное.

– Остолопы, тянули вас за поганые языки? Все портить – единственная ваша работа, – буркнул Пепелюха за забор и сообщил Бучиле: – Хочешь верь, хочешь не верь, но мы людей тех не трогали, и можем тебе показать того злодея, который их погубил. Ты его схватишь и скажешь людям, что того-этого, шиликуны тут вовсе и ни при чем и ничего худого не замышляли, а оттого ловить их и смертным боем бить никакого резона нет. И всем хорошо: мы чисты перед людями, а ты убивцу подлого выловишь, и тебя еще пуще зауважают. По рукам?

– Ну, по рукам, – согласился Бучила. – Или по лапам, хрен разберешь, чего у тебя там. Выкладывай.

– Ты только не обмани, – пригрозил корявым пальцем Пепелюха. – А то всякий в Гиблых лесах узнает, что оплеванный ты. Я тебе все, как есть, обскажу, без утайки – в селе Карачун промышляет, он тех мужиков погубил и погубит ишшо.

Сказать, что Рух удивился, ничего не сказать. Надо же, блядь, Карачун. Вот уж кого не ждал, не гадал… Карачун нечисть злобная и колдовская, обликом страшная, делами мерзкая. Сутью своей Карачун дух холода и темноты и, что характерно, появляется только зимой, сея раздоры, горе и смерть. Одна из немногих тварей, что ненавидит людей и все живое без всяких мотивов. Особенно злобствует как раз в Святочную неделю, промышляя кражами непослушных детей. Правда, про непослушных – просто мамкины байки для разных озорников, на самом-то деле Карачуну все одно, кого сунуть в мешок, утащить в лес и сожрать. Редкая паскуда, Бучила за свой век Карачуна ни разу не видел и о том не жалел. Единожды, лет двадцать назад, дошли слухи, что три деревеньки возле Тихвина вымерли полностью и повинен в том именно Карачун. Люди и скотина превратились в ледяные статуи. Кто сидел, кто лежал, так и застыли на веки веков.

– Значит, Карачун, – нехорошо ухмыльнулся Бучила.

– Он, сука. – Пепелюха истово закивал. – На старого деда похож, да только никакой он не дед. И к спине мертвяка старого привязал. Задумал село твое извести, и мы доподлинно знаем, где он сейчас, и тебя туда отведем.

– А вам с этого какая выгода? – с подозрением спросил Рух. В добрую волю шиликунских негодников как-то не верилось.

– Особенно никакой, – заверил Пепелюха. – Обвинения с себя хотим снять и с людями в мире и спокойствии жить. Плохо, что ли?

– Да в общем-то хорошо, – согласился Бучила. – Давай, веди к Карачуну, а по дороге рассказывай.

– Ты только близко не подходи, – предупредил Пепелюха, спрыгнул с забора и посеменил куда-то в стылую, вьюжную темноту. Предосторожности были излишни, Бучила решил поганца не трогать, пока не прояснится с Карачуном. Ну а там уже и посмотрим, какие части тела харкуну проклятому местами сменять.

– Тут он, недалече скрывается, – пояснил шиликун. – Мы все про него доподлинно знаем. Ох и злодей, когда по лесу идет, кого увидит – всякому смерть, хоть зверю, хоть птахе, хоть человеку. А можно ли так? Хочет всех людей в селе ледышками кровавыми обратить, а потом до весны облизывать эти леденчики, они для него самая сласть.

– С твоей бы фантазией да гнусные книжки писать, – ухмыльнулся Бучила, представив, как древнее чудище обсасывает замерзшие трупы. Картинка нарисовалась жуткая, но забавная. – На хера ему мертвецов-то лизать? Карачун, как всякий дух, тепло и жизнь без остатка высасывает, а все остальное – твое больное воображение.

– Не знаешь – не говори, – вспылил Пепелюха. – Облизывает, и весь сказ.

– Да я и не спорю, – согласился Бучила. – Ты лучше скажи, как в село он попал? Вы-то ладно, шелупонь мелкая, в любом месте забраться могли, но Карачун – нечисть крупная и летать не обучен, а значит, только через ворота, но воротная стража ничего такого не видела, и живые они все, ни один не заледенел и не обсосан. Тогда как?

– Того не ведаю, – повинился шиликун. – Как-то пролез, скотинина, у него и спросишь, тут рядом совсем. Теперь совсем тишочком надо, чтобы не услыхал.

Они свернули в неприметный закоулок, и тут в темноте что-то ухнуло, все вокруг осветилось синеватыми всполохами, и Руху в лицо ударила волна палящего холода. Ох, епт. Бучила с испугу пригнулся. Свечение пропало, послышались сдавленные вопли и звуки, будто впереди колотили палкой по котомке с дерьмом. «Спалились, сука», – пришла первая мысль, и Рух, уже не скрываясь, рванулся вперед. Вылетел за какие-то покосившиеся, крытые соломой то ли сараи, то ли овины, и узрел необычное. В воздухе еще плясали колючие искорки сотворенного волшебства, а на задворках сцепились и катались по снегу две темные фигуры, рыча, воя и осыпая друг друга ударами. С виду вроде и люди, причем глубокие старики, один, как раз оказавшийся сверху, толстый, ряженный в валенки и тулуп, а второй, тощий и весь какой-то нескладный, одет в скрывающее фигуру рванье. Рядом был брошен большой, накрепко завязанный и чем-то наполовину набитый мешок. Бучила немного растерялся, переводя ствол с одного драчуна на другого, совершенно не понимая, какого клята тут происходит и где обещанный Карачун.

– Обоих херачь, Заступушка! – под руку сунулся перевозбудившийся шиликун. – А там я посмотрю, который дед наш! Херачь!

– Совсем дурак? – отмахнулся Бучила. – А если второй кто с села и с падлой схлестнулся? А я ему пулю? Меня за такое по голове не погладят.

– Тогда дай я! – Пепелюха клацнул клювом и попытался сграбастать пистоль.

– Иди-ка ты в жопу. – Рух вырвался и угомонил нечистого коленом под дых. Пепелюха хоркнул и свалился задницей в снег.

Безобразное побоище меж тем распалось, лежащий внизу изловчился и саданул противника в голову. Толстяк нелепо дернулся и ослабил хватку. Тощий рывком вывернулся из-под него, ударил еще раз, вскочил на ноги и кинулся наутек. Увидел на пути Бучилу и резко остановился. На Руха уставились злобные, глубоко запавшие, пропитанные тьмою глаза. Рожа неизвестного напоминала козлиную, но не красивую и привлекательную, как у Машки там, например, а резкую, болезненную, отвратительную смесь звериного и человеческого, украшенную длинной и реденькой бородой. Башку венчали зубчатые, обломанные рога. Весь он был какой-то горбатый и перекошенный, словно истлевшая хламида скрывала уродство. Пока тварь поднималась с земли, Бучила успел разглядеть, что к спине у нее привязаны истлевшие человеческие останки. Неужели сам Карачун? Рух вскинул пистоль, но козлорожий успел махнуть рукой, и между ним и Бучилой возник из ниоткуда снежный вихрь сажени в полторы шириной и тут же взорвался с легким хлопком. Руха оторвало от земли и швырнуло назад, от души приложив спиною о сруб, некстати выросший на пути. Бучила заворочался, захрипел, протер залепленные снегом глаза и тихонечко выматерился. Козлорожий исчез. На месте колдовского вихря кружились и потухали голубоватые огоньки. К пальцам прилипли какие-то тонкие полупрозрачные лохмы. Господи, кожа с обожженной холодом морды облезла рваными клочьями. Ну и ладно, не был красавцем, нечего и начинать. Губы запеклись и растрескались, во рту стоял поганый кисло-приторный привкус вурдалачьей кровищи. Оставшийся дед, оглушенный ударами, взгромоздился на четвереньки и глухо поухивал, мотая башкой и отплевывая нити повисшей на бородище слюны. Где-то сбоку скулил Пепелюха, сетуя на горькую долю и матушку, породившую его на этот безжалостный свет.

Бучила застонал, поднялся на подгибающиеся ноги, подковылял к странному старику, приставил ствол к укрытой меховой шапкой башке и сказал:

– Ты, слышь, только дернись, мил-человек, у меня серебро заряжено, кто бы ты ни был, отправишься ангелов навещать. Я Заступа здешний.

Толстяк послушно замер и замычал в ответ, не помышляя о сопротивлении.

– Пепелюха, драть тя в ухо, – позвал Рух. – Чапай сюда.

– Н-не могу, – едва слышно откликнулся шиликун. – П-помираю…

– Да прекрати, – поморщился Рух, не спуская глаз со старика. – Я тихонечко приложил, как погладил. И поделом тебе, будешь знать, как харкаться. Прибить бы тебя, да на дураков руки не поднимаются. Иди, говорю, сюда. Помирает он. Актер погорелого театру.

Пепелюха горестно заохал и сделал что велено. Остановился рядом, глянул на пленного, вытягивая морщинистую птичью шею, и сказал:

– Это не наш дед, не Карачун. Но ты его все равно убей, не нравится он мне. Ты глянь, ему на вид сто годов и колдовством дюже воняет. Даже хуже тебя.

– А тут ты, наверное, прав, – согласился Бучила, уже поняв и сам, что перед ним никакой не старик и вообще не человек. – Карачуна упустили, так хоть на этом отыграемся всласть. Колдовством и правда несет.

– Пощади, – забасил вдруг старик. – Я худого не замышлял, Карачуна проклятого только укокошить хотел, через то и сцепилися с ним. Я его, суку, все одно найду и через задницу выверну.

– О, нежданный союзник, – восхитился Бучила. – Так, сядь спокойно и говори, кто таков. И без фокусов у меня.

– Мороз я, – старик сел и зашмыгал огромным носом. Лицо у него было круглое, упитанное и неожиданно доброе. Такой обычный дедок с прищуром и белоснежной густой бородой.

– Мороз? – хмыкнул Бучила, уже переставший удивляться происходящему. – Ну да, тебя только и не хватало. Тебе-то какого хрена тут надо, дедуль?

Пистолет от стариковской башки он предусмотрительно не убрал, готовый пальнуть при малейшей опасности, но все же умерив пыл. Морозы – нечисть сильная и коварная, с ними надо держать ухо востро. Чуть зазеваешься, и в ледыху мясную оборотит. Одного поля ягода с Карачуном, такие же древние зимние духи, до малых детей охочие, которым поклонялись северные народы задолго до прихода первых славян. Да и славяне, пришедшие из теплых краев, сразу поняли, кто хозяин в этой неплодородной, лесистой, холодной земле. Оттого Морозов всегда почитали и задабривали, как только могли. В языческие времена зимнему духу отдавали невинную девушку, и обычай этот жестокий сохранялся и в первые века христианства. Так уж устроен человек, вроде и в Господа верует, в церковь ходит, поклоны бьет, а сам, выйдя из храма, сажает девку в сани и везет разнесчастную в лес, потому как если не задобрить Мороза, хорошего урожая не жди, а нет урожая – всем верная смерть. Потому и девки на лютую погибель с гордостью шли, такие они, значит, раньше-то были, нынешним вертихвосткам не ровня. Потом, конечно, девок перестали давать, но ежели хлеб не уродится когда, то поговаривают, что в медвежьих углах до сих пор ту веселую традицию чтут…

– Я ж сказал, – буркнул Мороз. – На Карачуна тут охочусь, одно дело, Заступа, у нас. Так что херовину эту с серебром убери, я тебе не враг и чем смогу – помогу.

– Вон оно как, – удивился Бучила, но ствол не убрал. – Со мной-то понятно, мне Карачун враг, и договориться мы с ним никак не смогем. Но тебе-то он почитай что и родственник, чуть ли не брат, чего вам делить?

– Сам знаешь, из родственников выходят самые отъявленные враги, – сообщил Мороз. – И правда твоя, Карачун мне ближе, чем брат. Любой Мороз, если умом повредится, превращается в Карачуна, тварь голодную и ненасытную, способную только убивать и в убийстве меры не знать.

– Сколько лет в Заступах, а такого не знал, – вскинул бровь Рух.

– Век живи – век учись, – кивнул Мороз. – Мало нас осталось, и все чаще обращаемся в Карачунов, головы безвозвратно теряем, уничтожаем все вокруг и сами гибнем и гибнем. А все оттого, что веры в нас не осталось. В стародавние времена Морозов боялись и почитали, помню еще, как в преддверии зимнего праздника Кологрива, в самую длинную ночь, люди выезжали в лес на изукрашенных санках, с песнями, с музыкой, веселые, пьяные, выбирали старую и могучую ель, убивали под ней самого сильного раба и прекрасного белого быка, украшали вечнозеленое дерево еще теплыми внутренностями, а потом пели и плясали всю ночь напролет, славя древних богов. Тыщу годов назад это было, уже и не верится. А ныне? Ныне забыты и умерли древние боги, забыт обычай наряжания елки, священного дерева, связующего преисподнюю, землю и небо, открывающего дорогу в мир мертвых. Остались полустертые знания, когда при смерти человека последний путь выстилают еловыми ветками, да только мало кто помнит зачем. Думают, будто это дорога в вечную жизнь и, как всегда, ошибаются. Это подношение смерти, пришедшее из темных веков. Так и с Карачунами, без веры людей Морозы голодают и сходят с ума, и голод их уже не унять.

– Пожалеть тебя? – усмехнулся Бучила.

– Что мне твоя жалость, мертвец? – Мороз поднял печальный взгляд. – Мне и самому, наверное, немного осталось. Слабею, истончаюсь и пропадаю. Сплю, просыпаюсь и не помню себя. И ты не скалься, конец-то у нас будет один. Забыли меня, забудут тебя.

– Ну это мы еще поглядим, – хмыкнул Бучила и убрал пистолет. – Значит, у тебя счеты с Карачуном?

– Не то чтобы счеты. – Дед закряхтел и сел на снег. – Заведено так, ежели один обращается в голодного зверя, другие Морозы его упокоить должны. Вот я и упокоил бы, если бы ты мне не помешал.

– Я помешал? – удивился Бучила. – Да он тебя любо-дорого клятовал, только пух и перья летели. Прости, Пепелюха. Я тебя, дедушка, своим триумфальным появлением спас. Но это ладно, меня другое интересует, как вы с Карачуном пролезли сюда? Не село, а проходной, мать его, двор.

– Так, все, мне пора, у меня дети… – Пепелюха сразу как-то растерял интерес к происходящему и собрался ретироваться.

– На месте стой. – Рух, почуяв неладное, ухватил поганца за воротник.

– Как пролезли? – переспросил Мороз. – Известно как. Помнишь, метель была страшенная пятого дни? Вот аккурат в ту ночку шиликуны прорыли под стеной лаз, где к лесу ближе всего, землю свалили с косогора, а к утру снег все безобразие и укрыл. Через тот подкоп Карачун и пролез. И я за ним, стало быть.

– Пепелюха? – Рух пристально посмотрел на сжавшегося шиликуна.

– Брешет дед, – сбивчиво каркнул шиликун, не зная, куда спрятать блудливо бегающие глаза. – Я говорил, надо его укокошить. Ух врун, ух я тебе! – Он попытался пнуть Мороза куриной лапой, но как-то несерьезно и с огромной опаской.

– Я тебя ударю сейчас, – мило улыбнулся Бучила. – О-очень больно-пребольно.

– Ну мы прокопали, – внезапно признался Пепелюха. – Бей теперича меня, суди, по-всякому забижай. Да только знай, не своей волею, Карачун нас заставил, смертью грозил, а как не поверить ему, он ого сильный какой, боимси его. Обещался, если не сделаем, всех окрестных шиликунов изведет, и старых, и малых. За что нам такое? Мы не трогаем никого, зла не чиним, сидим спокойно в лесе своем, ну разве на Святки балуем, да и балуем немножко совсем, ты же знаешь, Заступа. Сам Господь разрешил нечисти на Святки озоровать, чтобы люди заповеди соблюдали, а не предавались разным грехам.

– Немножко балуете? – удивился Бучила. Как ни крути, а шиликунов было жаль. И похоже, Пепелюха впервые не врал. – В избы врываетесь, людей пугаете, за такое надо головы отрывать.

– Опять же, Карачун-гадина, нас заставил! – заголосил шиликун. – Велел разные непотребства творить, чтобы того-этого, человекам праздник испортить и радость им на горе сменить. Мы, подневольщики несчастные, и послушались, а теперича жалеем и каемся.

– Это да, это он мог, – подтвердил Мороз. – Карачуну Рождество поперек горла стоит, оттого и хочет веселье на горе сменить и горем этим насытиться. Горе ему что хмельной мед.

– А тебе Рождество не поперек горла? – с подозрением спросил Рух.

– Поперек, – согласился Мороз. – И того не буду скрывать. Да только ничего уже не исправить, не изменить, нового Бога не скинем, людишек к себе не вернем. Мы теперь для них нечисть и бесы, я смирился давно. Добрый я, и против всего нехорошего, а Карачун – настоящее зло, не то что я, ты или вон эта мелкая шелупонь, – он кивнул на притихшего шиликуна.

– Кто не зло? – оскорбился Пепелюха. – Да мы самое злобное зло, какое ни есть. Кто подкоп сделал? Кто Карачуна в село запустил?

– Ты, что ли, хвастаешься? – спросил Рух. – Нет, определенно я таких умников давно не встречал. Васька-черт, случаем, не в лучших друзьях у тебя?

– С чертями знакомств не вожу, – гордо вздернул клюв шиликун. – Они дураки все как на подбор и людям служат в придачу, супротив нечистовой чести идут. Я с чертом гадить рядом не сяду, ни за какие шиши!

– Да все, утихомирься, злобное зло, – цыкнул Рух. – Я с тобой потом отдельно поговорю. С Карачуном что делать будем?

– Ловить и убивать, – пробасил Мороз, покряхтывая утвердился на ногах, оказавшись ростом повыше Руха, и поднял из снега посох – затейливо извитую палку, покрытую тоненькой корочкой льда, с навершием в виде сосульки. По всей длине посоха бежали голубоватые огоньки. – Вместе дело сделаем, а потом всякий своей дорогой пойдет.

– И я с вами! – воинственно чирикнул Пепелюха.

– Господи, – умилился Бучила. – Я такой шикарной ватаги борцов со злом отродясь не видал: кровожадный зимний дух, мелкий пакостник харкун-шиликун и богомерзкий упырь! Да тут содрогнется сам Сатана!

– Поспешать надо, – буркнул Мороз. – Я эту скотину от души приложил, кровь пустил, вона, шубу мне испоганил, по следу и сыщем, далеко не уйдет, будет рану зализывать.

Дед подковылял к объемистому мешку и схватился за горловину, собираясь закинуть груз на плечо.

– Помочь? – предложил Бучила.

– Не-не, я сам, – отчего-то всполошился Мороз. – Мой мешочек, его никому трогать нельзя.

– У него там шевелится что-то, – наябедничал Пепелюха. – Я видел.

– Да показалось тебе, показалось. – Дед глянул на шиликуна волком. – Ночью чего не привидится только.

– Что в мешке? – спросил Рух, почуяв неладное.

– Поросенок печеный, колбаска да сало, – нехотя ответил Мороз. – Как Карачуна прибьем, всех угощаю, пир закачу. Все, некогда нам, торопимся.

– Еще чутка обождем, – напрягся Бучила. – Показывай, что в мешке. Я тя, дед, по-хорошему прошу.

– А ежели не покажу? – Взгляд Мороза под кустистыми бровями налился свинцом.

– Пулю серебряную поймаешь, – мило улыбнулся Бучила. – Мы теперь одна банда, и секретов быть не должно, давай показывай колбасу.

Пепелюха похабно хихикнул.

– Ну смотри. – Дед уронил мешок и весь как-то подобрался, став похожим на готового кинуться хищного зверя.

– На пять шагов отойди, – попросил Бучила. – Пепелюха, хватит идиотски гыгыкать, иди посмотри.

– Сделаю, Заступа, это я мигом! – Шиликун бочком подобрался к мешку, распустил завязки и сдернул тяжелую, сальную ткань. Никакой колбаской там и не пахло, в мешке скорчился в три погибели маленький мальчик в телогрейке, шапке и валенках. Вроде живой, а вроде и нет. Напряжение, повисшее в морозном ночном воздухе, можно было черпать ковшом.

– Ну и дела! – ахнул Мороз. – Ты чего, поганец, в мешке моем делаешь? Где поросенок?

– Значит, говоришь, добрый ты, дедушка, да? – Бучила нацелил пистоль Морозу в башку.

– Да я сам не понял, откудова он! – Мороз прикрылся рукой. – Ты это, не вздумай стрелять, без меня тебе Карачуна не поймать. Ну ладно, признаюсь, мальчонку на улице замерзающим сыскал и в мешок посадил, хотел до дому, в тепло унести, да не успел.

– Ты, старый, давай кому другому бреши, – сказал Рух. – Уж я-то знаю, что Морозы воруют детей, утаскивают к себе и сжирают. Ты даже сейчас облизываешься, как кот, глядючи на него.

– Все-то ты знаешь. – С Мороза разом упала вся завеса мнимого добродушия. Искры по ледяному посоху замелькали угрожающе и стремительно. – Ну да, умыкнул я мальчонку, чтобы полакомиться, у меня одна только радость осталась. И не тебе меня судить.

– А кому тебя судить? – удивился Бучила. – Пепелюхе, что ли? Я тут Заступа, и последний полудурок в этом селе под защитой моей.

– Ты сам людей жрешь, – выложил последний козырь Мороз.

– Вот поэтому-то я тебя еще и не пристрелил, – согласился Бучила. – Мы с тобой одного поля ягоды, оттого мальчонку ты отпустишь сейчас, и мы все забудем. Околдованный он?

– Околдованный маленько, чтобы не дергался. – Мороз заметно расслабился, огоньки на посохе замедлились и почти перестали бежать. И у Руха, чего греха-то таить, чутка отлегло от мертвой души, очень уж не хотелось сейчас проверять, что быстрее: пуля или пущенные из посоха поганые чары.

– Расколдуй, – приказал Бучила. – И как с Карачуном покончим, чтобы духу твоего тут не было, понял? Что бы там ни случилось, кровь из одного горла пить не будем, мы не друзья и ими не станем.

– Да, не друзья! – завопил Пепелюха. – И никогда ими не будем! А я тебе, Заступа, говорил…

– Захлопни варежку уже наконец, – поморщился Рух.

– Лады, договорились, – прогудел Мороз. – В другой раз иначе бы все порешали, помяни мое слово. Но Карачун мне важней.

Он наклонился к бесчувственному мальчишке и провел рукою над головой. Малец вздрогнул всем телом, распахнул глазенки и сел, бессмысленно поглядывая по сторонам.

– Где я? – жалобно пролепетал он. – Кто вы?

– Я Заступа тутошний, Рух Бучила. – Рух опустился перед мальчиком на колено. – Тебя случайно не Гришкою звать?

– Г-гришкой. Ты о-откудова знаешь? – удивился парнишка. Слова давались ему с трудом, посиневшие губы не слушались. Да и выглядел он, если честно, не очень, долгое лежание в мешке на морозе еще никого не украсило.

– А я знаю все обо всем и еще сверху немножечко, – похвастался Рух, крайне довольный случайным обнаружением блудного пацана. – Ты не бойся меня.

– Я не б-боюсь, мамка с папкой про т-тебя только хорошее говорят. А вот б-бабка Матрена хает тебя.

– Может, и было в прошлом что-то пикантное, всех бывших девок, а ныне бабок разве упомнишь? – отозвался Бучила. – Потом бабушке привет передашь. Ты как, живой?

– Ж-живой. – Гришка приклацнул зубами. – Т-только ш-шибко померз. Ног не чую…

– Пепелюха, полушубок сымай, – приказал Рух.

– А я чего, голый буду? – возмутился шиликун.

– А тебе не один хрен, все равно отовсюду шерсть и перья торчат. Сымай, пока по-хорошему прошу.

– С деда драного сними. Это он во всем виноват. Карачун сволочь, и этот не лучше ничем. Надо же, детей воровать. – Пепелюха матерно выругался, скинул полушубок и швырнул Бучиле. – На, подавись.

– Спасибо. – Рух укутал мальчонке ноги.

– Не воровал я его, – пробасил Мороз. – Сам явился ко мне.

– Сам я, сам, – закивал Гришка. – Дедушка, а подарок-то дашь?

– Подарок? – растерялся Мороз.

– Ты обещал, – виновато улыбнулся Гришка. – А я завсегда верил в Великого Старца севера из сказок и в подарки его.

– Будет тебе подарочек, – отозвался явно обескураженный происходящим Мороз, еще что-то неразборчиво пробурчал и отошел в сторону, вороша снег кончиком посоха.

– Я во сне г-голос услышал, – сообщил Гришка. – Добрый такой, ласковый. Звал меня, подарки дарить обещал. А нам бабушка про Великого Старца каждую зиму рассказывает. И все как в тумане, плохо помню совсем. Оделся и пошел. А потом только холод и темнота.

– Тебя родители, что ли, не учили подарки от чужих дядек не брать? – Руху очень хотелось отвесить поганцу леща. Хотя тут учи не учи, а против колдовских чар не попрешь. Сучий дед, надо все-таки будет бородатую башку оторвать и на ворота приколотить.

– Уч-чили, – шмыгнул носом Гришка. – Но подарки…

– Херово учили, – погрозил пальцем Бучила, сгреб мальчишку в охапку и встал. – Так, закончили лясы точить, Карачун сам себя не поймает и через плетень не нагнет. Дед, следы есть?

– Как не быть, – прогудел в ответ Мороз. – Вот они, тут.

Рух подошел и увидел на снегу припорошенную чернильную и студенистую кляксу, от которой во мрак ледяной зимней ночи тянулся прерывистый ручеек. Дела потихоньку налаживались…

– Мальчишку держи – понесешь. – Рух сунул Гришку деду. – Головой отвечаешь, он помрет – ты помрешь. Все, погнали!

И он первым устремился по кровавому следу. Здраво размышляя, помороженного мальчонку надо было срочно тащить в тепло, но времени терять не хотелось, если Карачун уйдет, потом попробуй поймай. До Гришкиной избы полсела в обратную сторону, одного не отправишь, слабенький он, а ломиться среди ночи в первые попавшиеся избы затея дурная, никто не откроет, как ни уговаривай и ни угрожай. Придется двери ломать, скандалить, оно надо кому? А мальчишка если сразу не помер, то уже, наверное, и не помрет…

Отмахали по кровавой стежке один перекресток и на втором наткнулись на интересное. Прямо на дороге раскорячились три изувеченных мертвеца, и багровый снег так одуряюще аппетитно пах железом, что Бучила невольно сглотнул. Погибшие, судя по валяющимся рядом дубинкам, были из Фролова войска, двое превратились в растрескавшиеся ледышки, третий, на удивление, был еще теплый, как и положено всякому нормальному свежему мертвецу. Из страшной раны, протянувшейся от середины груди до пупка, валил ароматный белый парок.

– Карачуна работа, – хмурясь, сказал Мороз.

– Почему эти заморожены, а этот на живую распорот? – спросил Бучила. – Силенок на заклятие не хватило?

– Не к добру это, – мотнул бородищей Мороз. – Силенок у Карачуна на десятерых, а тут другое, глянь, он сердце забрал.

– Коллекционер? – ухмыльнулся Бучила. – Или по дорожке перекусить?

– Задумал какую-то пакость, – не разделил шутки Мороз. – А какую, хер его разбери. Давайте-ка поторапливаться, предчувствия у меня самые нехорошие. Как бы не опоздать.

И они поспешили мимо темных окон и спящих под снегом изб. Кровавый след то появлялся, то исчезал. Дважды теряли направление и возвращались, роя носами снег и разыскивая черные брызги, что твои гончие псы. Ну разве истошного лая поменьше, только надсадное хрипение и сдавленный мат. По всем приметам, Карачун уходил в сторону реки, где тын был не особо высок, обезумевший хищный зверь собирался сбежать там, где ближе и проще, а не прорываясь через все село к шиликунской норе.

Вся честная компания вылетела из-за поворота, и Рух встал как вкопанный. Отсюда уже открывался вид на белую пелену заснеженной Мсты, шелестящие на пронизывающем ветру заросли камыша, занесенные снегом причалы и вытянутые на берег барки, ушкуи и рыбацкие лодки. У крайней избы застыла черная кривая фигура, воздух шипел и потрескивал от совершенного колдовства. Карачун успел снять непонятного назначения останки со спины, прислонил иссохшие кости к стене и теперь чего-то шаманил, притоптывая, размахивая ручищами и едва слышно бурча. Он нехотя оглянулся на шум, мелькнула рогатая башка и уродливое лицо. Краешек губ зимнего духа пополз, расплываясь в похабной улыбке. Тварь заканчивала готовить заклятие, и счет пошел на мгновения. Время словно остановилось. Махал лапенками Пепелюха, Мороз опускал мальчишку на снег…

Рух выстрелил, и пуля угодила в середину горбатой спины, Карачуна толкнуло вперед, он сбился, сделал два шага и издал горловое рычание. И было ни хера не разобрать, успела паскудина или нет… Раненный серебром Карачун вытянул когтистую лапу, и с кончиков его пальцев сорвался густой поток черно-серебряных нитей. Ох, м-мать… Рух не раздумывая сиганул в сугроб, и тут же хлопнуло, над головой прошла взрывная волна. Он вынырнул, отплевался и увидел, что Мороз принял колдовской удар на себя. Шикарная голубая, шитая золотом шуба дымилась и обуглилась во многих местах. Воняло паленым волосом. В сторону отползал вроде бы невредимый Гришка, рядом истошно орал и приплясывал на куриных ногах Пепелюха, почему-то швыряя в Карачуна наспех слепленные снежки. Ох и дурак…

Один комок угодил Карачуну в рожу, и тот зафыркал, не успев выпустить новое заклинание. С кончика ледяного посоха Деда Мороза сорвалась голубоватая стрела и ударила тварь прямо в грудь. И признаться, толку вышло побольше, чем от освященной и насеченной крестом серебряной пули. Карачуна отшвырнуло назад и впечатало в стену, он смел приготовленные останки и вместе с ними грянулся в снег.

Рух вскочил и понесся что было сил. Разделявшие их десять шагов показались верстой. Карачун ворочался и пытался подняться, разбрызгивая жидкую кровь. В груди у ополоумевшего чудовища зияла сквозная дыра. На Бучилу уставились страшные, белесые, полные ненависти глаза. Тварь разевала рот, показывая редкие острые зубы и выхрипывая черную пену. Карачун не помышлял о сопротивлении, протягивая дрожащую, украшенную длиннющими когтями лапищу к иссохшему трупу. По кой черт ему это надо, Рух разбираться не стал. Может, родственник, а может, любимый… Встретятся в преисподней.

– Эй, слышишь меня? – Он сунул ствол Карачуну в пасть, ломая клыки. – У нас тут, между прочим, Сын Божий от девственницы при живом муже родился, и ты не смей портить людям светлый праздник, блядина.

Карачун подался вперед, и Бучила нажал на спуск, рогатая башка лопнула осколками черепа, выплеснув содержимое на дорогой для ныне покойного Карачуна труп. Ну вот и все, господа участники очередной блистательной победы могут проследовать на награждение и к пиршественному стволу.

– Готов, падлюка? – подошедший Мороз ткнул дохлого Карачуна посохом. – Вот и ладненько, вот и хорошо, туда и дорога. Надо только было мне оставить его. Чтобы по-честному.

– Кто успел, тот и съел, – усмехнулся Бучила. Настроение стремительно улучшалось, кошмарная ночка закончилась, и впереди ждал заслуженный отдых. Он по опыту знал, если укокошить какую серьезную нечисть, то и мелкая поуймется надолго, даруя долгожданный покой. А там уже и весна…

– Ого, как мы его, а я его как, у-ух, гадина! – Пепелюха сунулся со стороны, храбро пнул мертвое чудище в бок, тут же взвыл, отдернулся, поскользнулся, брякнулся в снег и запрыгал прочь огромной лягухой. Истлевший костяк, оставленный Карачуном, едва заметно зашевелился и вроде даже дернул рукой. Рух, завсегда предпочитавший сначала отступить, а потом разбираться с проблемами, тоже сиганул в сторону, проклиная себя на чем свет стоит за неперезаряженные пистоли. Победу он тут праздновать собрался… Спокойствие сохранил только Мороз. Вот этого ничем не проймешь. Пепелюха-то, поди, уже версты на три убежал… Дед шагнул к подергивающемуся трупу, пристально всмотрелся и сказал:

– Заступа, подь-ка сюды.

– Точно надо? – Рух опасливо подошел и проследил взглядом, куда указал варежкой дед. Костяк, обтянутый кожей и весь проросший тонкими корешками, едва заметно подрагивал. Грудная клетка зияла проломом, и в дыру между ребер было вложено кровоточащее сердце в обрамлении мерзко шевелящейся черно-оранжевой бахромы из десятков и сотен тонких жгутов. Жгутики извивались и росли, оплетая сердце и разбрызгивая гнилой, дурно пахнущий сок. Мертвое сердце вдруг запульсировало и ожило.

– Это что за херня? – спросил Рух, лихорадочно перезаряжая пистоль. Онемевшие пальцы не слушались.

– Откуда ж я знаю? – Мороз занес посох, но ударить не успел, потому что костяк неожиданно выгнулся дугой, заискрился и окутался облаком ледяного колючего пара, взорвавшегося с треском и шелестом. Руха откинуло прочь, как сломанную игрушку, Мороз улетел в другую сторону. Черт, черт, черт, Бучила вскочил на ноги, радуясь, что не посеял пистоль. Больше всего сейчас хотелось безоглядно улепетывать вместе с дезертировавшим шиликуном. Вот ведь совершенно зря дураком его обзывал. Кто тут умный, так это как раз Пепелюха.

Искристое ледяное облако рассеялось, разошлось в клочковатый туман, и из этого тумана поднимался оживленный поганой магией, такой невинный и тихий доселе мертвец. И ладно бы просто поднимался, тут полбеды, но заложный рос на глазах, старые кости вытягивались и утолщались с треском и щелканьем, превращая тело в гиганта. Башка вымахала размером с огромную тыкву и треснула от края до края, открывая огромную слюнявую зубастую пасть. Иссохшую плоть прорвали и оплели множество извивающихся, похожих на червей корешков. Бучила и ахнуть не успел, как мертвяк вымахал сажени на четыре и стал выше соломенной крыши ближайшей избы. Огромная, страшная, злобная тварь, последний привет от издохшего Карачуна. Вот, значит, чего паскуда скалилась перед смертью…

Рух краем глаза заметил замелькавшие в воздухе валенки. Мороз выбрался из сугроба, оценил обстановку и заорал:

– Отвратень! Это отвратень!

Сука, только этого еще не хватало. Бучила попятился, раздумывая над своей несчастной долей и над тем, что село как-то совершенно ему разонравилось защищать. Хай бы и с ним, с селом, это тебе не шиликунов с анчутками гонять и волколакам хвостишки выдергивать. Отвратень – порождение самого черного колдовства, тварь, поднимаемая из останков и плоти разных существ, глины, веток, соломы и прочей такой ерунды. Сильная, злобная, почти неуязвимая для обычного оружия и серебра. Чтобы эту скотину прикончить, надо изловчиться и попасть серебром точно в сердце, вставленное Карачуном и теперь надежно укрытое переплетением побегов и наплывами льда. Беги, Рушенька, дорогой, беги…

Отвратень истошно завыл, запрокинув уродливую башку, вцепился лапищами в избу и одним махом содрал утлую крышу, обнажив стропила и как-то совсем сиротливо торчащую печную трубу. Чудовище на мгновение замерло, поглядывая в избу, чуть наклонилось и извергло из пасти поток синеватого хлада, превращая всех, кто внутри, в замороженные куски. Отвратень снова завыл и двинулся дальше, загребая ручищами, раскачиваясь и нетвердо переставляя длиннющие ноги. Крыша со следующей избушки слетела так же играючи, тварь дохнула холодом и побрела вдоль берега, сея хаос, разруху и смерть. С треском и грохотом разлетелся хлев, истошно заорала перепуганная скотина, порхнули уцелевшие куры, роняя пух и перо. Из развалин, шатаясь, вышла белая, с черными пятнами корова и сделала несколько нетвердых шагов. Задние ноги, превратившиеся в сосульки, подломились, и несчастная животина, жалобно замычав, ткнулась мордой в торчащие остатки стены. Вся задняя часть буренки рассыпалась при падении на сотни багровых кусков.

Руха трясло. Он с трудом перезарядился и пальнул в огромную тощую тень. Пуля вонзилась отвратню в поясницу, но тварь не обратила на это никакого внимания, будто комарик куснул. Где сучий дед? Хоть бы помог, падла бородатая…

– А ну, стой! – заорал Рух, бросаясь в погоню. Он и сам не понимал, что творит, опьяненный дурацкой идеей любой ценой остановить проклятую тварь. По пути подхватил валявшуюся жердину и, догнав, приложил отвратня куда-то под зад. Затрещало и грохнуло, очередная изба лишилась крыши, сверху обрушился поток опилок, перемятой соломы и острой щепы. Отвратень зашагал дальше, не замечая орущего упыря. Бучилу даже обида взяла. Он перетянул тварь под колено, споткнулся, упал, ткнулся рожей в снег, и его немножечко отпустило, паническое, самоубийственное безумие куда-то ушло. Спокойно, спокойно, так ничего не решить. Огонь, нужен огонь… Обложить мразь хворостом и запалить. Кто у нас умный? Явно не ты. Как заставишь отвратня покорно стоять среди пылающего костра? Ох и дурень…

– Заступа! – донесся знакомый свистящий голос.

Рух обернулся и увидел приплясывающего саженях в десяти Пепелюху. Ого, вернулся поганец. Хотя хер ли толку с того? От шиликуна пользы как от козла молока. Надоить, конечно, можно, но лучше не пить… Отвратень вперевалочку шел вдоль берега, сокрушая избы одну за другой, и страшно было подумать, сколько уже этой ночью набралось мертвяков. А сколько будет еще… Ох Фрол разозлится… Возможно, заругается даже…

– Заступа! – Пепелюха неистово тыкал пальцем, явно пытаясь донести что-то важное. – Сучий дед!

Рух глянул в указанном направлении и выматерился, уже не сдерживая себя. Драный Мороз помогать и не собирался, фигура в синей шубе как раз проделала посохом дыру в частоколе, защищающем берег, и спустилась на речной лед, таща на одном плече свой сраный мешок, а на другом слабенького трепыхающегося Гришку. Ну и дерьмо! Сейчас через реку и в лес, а потом ищи-свищи. Нашел кому довериться, идиот. Мороз под шумок умыкнул мальчонку и пустился в бега. Захотелось сесть и расплакаться. Выбор был не особо велик: или пытаться как-то унять разбушевавшегося отвратня, или пускаться в погоню за дедом. Куда ни кинь, всюду клин. Бучилу и раньше неоднократно посещали мысли навроде: «А что будет, если Нелюдово возьмет да и передохнет все целиком, от нашествия вражеского или какой заразной дрисни?» Ну вот, видать, и дожил до ответа на этот прекрасный вопрос.

– Ну чего ты стоишь? – заверещал Пепелюха. – Деда надо ловить!

Шиликун разочарованно махнул лапой и опрометью побежал к реке. Да что тут вообще происходит? Отвратень разворошил очередную избу, запустил лапищу внутрь, деловито пошарил, извлек верещащего мужика в исподнем белье, принюхался, разочарованно взревел и выбросил мужика. Достал второго, вновь издал обиженный вопль, но на этот раз ценным продуктом разбрасываться не стал, засунул несчастного в пасть и аппетитственно захрустел. Мелькнули и пропали в черной глотке голые пятки. «А чего он расстроился?» – удивился Бучила. И тут его осенило: отвратень, как и его хозяин, сильно охоч до детей, вот и ищет сладкое мясо. А в избухах возле порта, как в казармах, обитают только немногочисленные оставшиеся на зиму грузчики да бурлаки, подряженные вымораживать баржи из льда.

Откуда-то слева глухо бахнули выстрелы, послышались крики, вопли и мат. Из улицы, идущей от часовни Михаила Архангела, сыпанули люди числом десятка в два, во главе с подозрительно знакомым жирдяем в высокой шапке и алых сафьяновых сапогах. Ого, никак явилось славное нелюдовское ополчение под командованием самого Фрола Якунина. Долгонько, конечно, они, село уже вовсю по причинной дырке пошло. Куцый залп из старинных мушкетов и самострелов ударил по отвратню как об стенку горох. Подумаешь, парочка болтов засела в спине. Тварь даже не почесалась, колченогой походкой направляясь к очередной обреченной избе. Рух бросил взгляд на реку, Мороз пер через белоснежную Мсту, отдалившись шагов на сто и обходя по широкой дуге раскинувшуюся возле причалов черную, забитую ледяным крошевом полынью. Полудурошный Пепелюха заячьими прыжками несся за Гришкой и дедом, рассчитывая хрен знает на что. Господи, ну какой все же дурак… Такого нужно в музее за деньги показывать как истинный эталон. Отвратень взломал попавшийся на пути сеновал, расшвырял бесполезное содержимое и разочарованно взвыл.

Уходящий не попрощавшись Мороз остановился, вскинул посох и послал сгусток холодного синего пламени, пролетевший с низким гудением и угодивший отвратню в загривок. Вот тут чудовище уже проняло, в отличие от смешных потуг Руха и нелюдовской гвардии. Тварь пошатнулась и с утробным ревом упала на колени, потеряв интерес к разорению сеновала и нелепо хватаясь лапами за курящийся сизым дымом затылок. Дедово заклинание прожгло в нечистой плоти дыру размером с два кулака, проплавив переплетенные корни и растопив зубчатые кружева намерзшего льда.

– Понравилось, вымесок поросячий? – заорал Мороз, и гулкий голос эхом разнесся над гладью окоченевшей реки. – А смотри-ка, чего есть у меня!

Дед рывком поднял за шкирку несчастного Гришку.

– Глянь, какой пухленький ребятенок. Ух вкусный! – Мороз притянул мальчонку к себе и шумно потянул воздух носом. – Жрать хочешь, коряга леденелая?

Отвратень шумно выдохнул облако серебристого инея, заинтересованно склонил уродливую башку и попер к деду длиннющими, неуклюжими шагами. Ничего не понимающий Бучила застыл рядом с развалинами и просто развел руками. Творилась какая-то лютая херота. Орал Мороз, плакал Гришка, суетились и стреляли ополченцы, матерился Фрол, утробно выл отвратень, косолапо семенил вдоль берега Пепелюха, и этой безумной ночной чехарде не было видно конца.

Дед саданул посохом еще раз, попав отвратню в плечо. Тварюга дернулась, задымилась и перешагнула невысокенький тын, защищающий село от реки. Отвратень швырял и ломал встречающиеся на пути корабли, сбивал ручищами портовые краны и распинывал рыбацкие лодки. Рух с пригорка хорошо видел, как монстр вступил на речной лед и попер на деда с ребенком. Мороз не двигался и не пытался сбежать, ведя одному только ему понятную, загадочную игру. Или не только ему… В действиях зимнего духа, при огромном желании, обнаруживалось рациональное зерно, но вопросов от этого становилось больше в разы. На кой черт ему это надо вообще? Возможно, Бучила и ошибался, но следующая пара мгновений расставила все по местам. Отвратень бодро отмахал до середины реки и вдруг резко застыл, будто прислушавшись. В установившейся морозной тиши раздался сухой, пронзительный треск, и лед под чудищем прочертила длинная трещина. Еще и еще. Отвратень обескураженно взвыл, сделал шаг и тут же провалился в открывшуюся бездну. Ну не то чтобы бездонную, Мста речуха не особо глубокая, но лет десять назад новгородские власти пригнали землечерпальное судно и углубили русло напротив нелюдовского порта до четырех саженей, а местами и до пяти, для беспрепятственного прохождения барж. Отвратень забарахтался, заорал, цепляясь за лед, но только лишь соскальзывая и ломая тонкую корку. Тварь взвыла и ухнула в воду по самую шею, на поверхности остались только лапы и голова. Вой перешел в булькающий, обрывчатый хрип. Все было кончено. Ну, почти все…

Мороз радостно замахал Бучиле и хотел что-то проорать, но промерзшее зеркало у него под ногами тоже пошло трещинами, и дед запрыгал, прижимая мальчонку к себе. Трещины распались на множество извивающихся хвостов, открывая широкие раны чистой воды. Мгновение, и дед с Гришкой оказались на льдине, оторванной от ледового панциря. Две мелкие, беспомощные фигурки среди лопающихся льдин и смертельно опасной, черной, забитой шугой воды. Нет, не две, три… К полынье подскочил Пепелюха, заметался по твердому льду, запричитал, заблажил. Мороз шагнул к краю льдины, размахнулся и швырнул Гришку что было сил. Мальчишка пролетел над водой как пушечное ядро и рухнул на сразу же покрывшийся мелкой паутиной трещинок лед.

– Замри, замри! – закаркал Пепелюха, повалился на пузо, шустро подполз насколько смог и вытянул лапу. Ухватился за Гришкину руку и рывком потянул на себя, успев в последний момент. Лед за мальчишкой трещал и проламывался, разочарованно шумела упустившая жертву речная вода.

Мороз, оставшийся на отколовшейся льдине, долго не думая, бросил мешок, бухнулся в полынью и поплыл, гоня перед собой прозрачное стеклянное крошево и снежную взвесь. Интересно, утонет или нет?

Сзади захрупал снежок, Рух повернулся и увидел Фрола Якунина. Глаза дикие, рожа красная, шапка сдвинута на затылок, из отворота шубы валил пропотелый туман.

– Я вообще ничего не понимаю, – сказал пристав. – Может, хоть ты мне немножечко объяснишь?

– Давай не сейчас, – попросил Рух, – Устал я, Фролушка, ночка выдалась бурная.

Он еще сам не знал, как связать шиликунов, Карачуна, Мороза, пропавшего Гришку, разоренное село и отвратня между собой. История, с какой стороны ни возьми, получалась неправдоподобная и безумная. И неясно было, кто прав, а кто виноват, кто праведник, а кто настоящий злодей. И грань эта, как в жизни и водится, была тоньше самого тонкого льда.

– Ночка – да, не приведи Господь Бог, – согласился Якунин. – Всякий раз Рождества с содроганием жду, но чтобы так…

– Зато будет что вспомнить, – усмехнулся Бучила, извлек из-за пазухи бережно сохраняемую бутыль, вышиб пробку и забулькал, обжигая водкой горло и рот.

– Дай-ка сюда, жадина, мог бы и предложить! – Фрол вырвал бутылку и присосался, дергая кадыком.

Рух поперхнулся от такой наглости, подчерпнул горсть снега и закусил.

Мороз доплыл до края крепкого льда, попытался вскарабкаться, проломился и ушел с головой. На поверхности надулись и лопнули крупные пузыри. Все, отплавался дед. Вроде и жалко, а вроде туда и дорога…

Фрол допил все без остатка и печально спросил:

– Нету больше?

– Последнее выжрал, – сожалеюще отозвался Бучила. – И не подавился, подлец.

– Водкой разве подавишься? – Фрол кинул бутылку в снег. – Точно нет? Ну ладно, тогда я пошел на разрушения посмотрю. Завтра с тебя подробная роспись обо всем случившемся блядстве и о твоей роли в нем от начала и до конца. Ох, горе мне горе…

Он ушел, прихрамывая, чертыхаясь и тяжко вздыхая, а Рух спустился по тропке по склону и замер возле чьей-то бани, утопающей в сугробах по самую крышу. Из приоткрытой двери пахло гарью и березовым веником. Навстречу поднялся Пепелюха, таща за руку ошалевшего Гришку, и бодренько доложил:

– На вота, получай в целости и сохранности.

Шиликун раздулся от собственной важности, а Гришка вылупил глаза и, кажется, собирался хлопнуться в обморок.

– Эй, в себя приди, – Рух легонько съездил пацана по щеке. – Стой, говорю, не падай. Воды черпанул?

– Сухой я. – Гришка расплылся в странной, блаженной улыбке. – Только валенки намочил. Дедушка ка-ак кинет меня, а вот этот поймал. – Он ткнул пальцем в шиликуна, и Пепелюха гордо вскинул клюв. – Спасители мои.

– Ну и молодец. – Бучила потеребил Гришку по шапке. Мальчонка столько пережил за ночь, что, вполне вероятно, повредился в уме. Хотя и не факт: отогреется, мамку увидит и отойдет. С другой стороны, в этом страшном мире куда как лучше слегка двинутым быть. Проще и легче от этого жить. Вон, уже деда с Пепелюхой спасителями нарек. Не, точно чердак прохудился…

– А я молодец? – робко спросил Пепелюха и сделал умоляющие кошачьи глаза.

– Без всяких сомнений, – всплеснул руками Бучила. – Ты мне объясни, какого рожна тебя на лед понесло?

– Не знаю и сам, – подумав, признался шиликун. – Увидал, как дед мальчишку утаскивает, ну и решил обратно отбить. Подумал, спасу ребятенка, и люди нас за все проказы простят. Только потом понял, что дед меня в порошок сотрет, а оно вона как вышло… Кстати, а где дед?

– Утонул, – сообщил Рух. – Хотя ни хрена.

Лед у берега треснул, и сквозь образовавшуюся дыру вытянулась голая рука, а затем, следом, отдуваясь и охая, в потоках воды встал Мороз, почему-то без шапки и голый до пояса.

– Дедушка! – Гришка обрадованно заорал.

Мороз приветливо помахал в ответ, встряхнулся мокрой собакой и пошел к ним, волоча за собой вымокшую тяжелую шубу и твердо ставя босые ноги на снег. Водища стекала с него в четыре ручья.

– Во, хоть шубу не упустил. – Дед шмякнул одёжу на снег. – А валенки остались на дне. Новые валенки-то, им едва сто годов, еще бы носить и носить. Няшки проклятущей чуть не сажень, и вязкая такая, как на болоте, едва не погиб. – Он кивнул за спину на отвратня, вяло трепыхающегося в реке. – Друг-то наш ситный тяжеленный, теперь не выберется вовек, так и будет орать.

– Дедушка, дедушка, – робко позвал мальчишка. – А помнишь, ты мне подарочек обещал?

– Подарочек? – Мороз хитро прищурился, ухватил снега, дунул в кулак и протянул Гришке прозрачную фигурку дивно красивой девушки в полушубке. – Пойдешь домой, по дороге сорвешь еловую лапку, в избе поставишь, а под ней игрушку эту волшебную. Будет она твою семью от бед всяких оберегать.

– Спасибо, дедушка! – Глазенки мальчишки вспыхнули радостным огнем, и он с великой осторожностью принял фигурку.

– Да ты не боись, не растает, говорю же, волшебная, – улыбнулся старик.

– А мне подарок, а мне? – нетерпеливо запрыгал Пепелюха.

– На и тебе. – Бучила содрал с края банной крыши огромную сосульку. – Сядешь на нее, и все другие жизненные проблемы покажутся пшиком. Тоже волшебная, того не буду скрывать.

– Себе оставь, – обиделся шиликун. – Всем подарки, а мне, значит, на сосульке сидеть?

– Да ладно, не дуйся, я пошутил. – Рух порылся в карманах и извлек надкусанный и насквозь промороженный печатный пряник. – Не хочешь ледышку чудесную, вот тебе сласть.

– Это мне? – Пепелюха едва не лишился дара речи. – Мне… мне… мне еще никто подарочков не дарил…

Он сцапал пряник, хлопнулся на задницу и вгрызся в кусок жесткого как камень сладкого теста. Потом опомнился, захлопал глазенками и сказал:

– Спасибо!

– Не на чем, – улыбнулся Бучила и глянул на деда. – Одного не пойму, по кой черт ты не сбежал с пацаном, когда мог? Еще и отвратня угомонил.

– А понял я кое-чего. – Мороз отжал мокрую бороду и глянул с хитринкой. – Мальчишка-то искренне верит в меня, подарков, праздника и радости ждет, и от веры той я снова живым становлюсь. А ежели в этом и смысл? Ведь если больше детишек будут верить в меня, то я с ума не сойду и не обращусь в поганого Карачуна. Как думаешь?

– Может, и выгорит, – согласился Бучила. – Значит, затем и девку волшебную подарил? Ясно, подарочек с умыслом, скоро уже мало кто вспомнит, что означает одинокая девка под елкой. Если так дальше пойдет, глядишь, люди и забудут, что Мороз – это злой зимний дух, охочий до крови и человеческих жертв.

– Ну это вряд ли, – хохотнул Дед Мороз. – Ведь не такие они дураки.

И они засмеялись, глядя на бескрайнюю снежную гладь. В небе гасли звезды и на востоке золотился рассвет. И злился Пепелюха, пытаясь выменять у Гришки волшебную девку на обгрызенный пряник. Жалобно подвывал отвратень, которому было суждено торчать посреди реки долгих три года, пока однажды вода и лед не сломают его, пустив по течению исполинские кости и прах. Адская ночка и правда закончилась, и Рух не был героем и никого, по чести, не спас. Героями были Пепелюха и дед, сами нагадили, сами и разгребли, а Бучила просто скромно гордился собой, потому что в свое время не прострелил обоим героям дурные башки. И Новый год сулил только хорошее, потому как хуже старого быть вроде бы уже не могло…