Полгода спустя

Трактир «Разбегаевский», притулившийся на бедной окраине Великого Новгорода в Знаменском переулке, несмотря на вечерний час был тихий и полупустой. Местные завсегдатаи, состоящие из воров, грабителей, профессиональных нищих, карманников и прочих отбросов, начинали стекаться в заведение ближе к полуночи. Тусклые масляные лампы едва разгоняли густую, плотную темноту, пропахшую дымом, жареным луком, немытыми телами и кислыми щами. Под грубыми, засаленными столами сновали крупные крысы, на полу хлюпали неизвестного происхождения лужи. В одной, у самого входа, сладко похрапывал обоссавшийся бородатый краснорожий мужик, и никто его и не думал выгонять. Христианское милосердие не дозволяло выкинуть несчастного на трескучий декабрьский мороз.

Рух Бучила, по случаю выбравшийся в столицу, забился в самый дальний и темный угол и медленно потягивал из грязноватой деревянной кружки на удивление не самое дрянное темное пиво, закусывая ломтиками поджаренного ржаного хлеба, сдобренного солью и чесноком. Он ждал старого друга. Дверь открывалась и закрывалась. Люди сменяли друг друга, и, когда пиво почти уже кончилось и он подумывал сходить за добавкой, внутрь вошел высокий человек в черном плаще и треуголке, надвинутой на глаза. Лицо вошедшего скрывал покрытый инеем платок. Человек подошел к стойке, взял себе пива и медленно пошел в противоположный от Руха угол, но, словно передумав, сменил направление и опустился за соседний столик, сев к Бучиле спиной. К пиву не притронулся и платок с лица не убрал.

– Ну здорово, – тихо сказал Рух, делая вид, что человека не видит.

– Здорово, – отозвался человек, и Бучиле показалось, что он и правда никогда не видел его. Голос барона Краевского изменился, став глуше и жестче, из него пропали дурашливые, веселые нотки. – Я б тебя обнял, да в другой, наверное, раз.

– Как жизнь? – поинтересовался Бучила. – Все ж таки сманил Мелецкий тебя?

Рух с Сашкой связь до последнего времени не поддерживал, но по слухам знал точно, что барон бросил университет и поступил, как мечталось, на службу в Тайную канцелярию в звании асессора третьего класса.

– И манить не надо было, – отозвался Краевский. – Он предложил, я отказываться не стал. После всего, что случилось, обрыдло все, и учеба, и пьянки, и бабы, ну и решил Родине послужить. Думал, весело будет, а хер там бывал, никаких тебе погонь, схваток на шпагах и соблазнений загадочных красоток. Или бумажки сраные перебираю, или на морозе сутками торчу, вроде как за кем-то слежу. А потом вдругорядь отчеты проклятущие строчу на двадцать страниц. Сам как?

– Хандрю, – признался Бучила. – Ничего не хочется, ничего не можется, лежу – гляжу в потолок, паутиной да пылью зарос. Вот, решил развеяться, в столице побывать, тебя повидать.

– Я аж не поверил, когда какой-то черт от тебя весточку передал, – Сашкин голос чуть потеплел. – Обрадовался, чего говорить, сам уж к тебе ехать хотел, да времени нет. По твоей просьбе, прости, ничего не нашел. Нет никакого Михаила Кондаурова. Адрес верный, женщина там живет и двое детей, имя-фамилия сходятся, я ее навестил полтора месяца назад под видом должника мужа и выяснил, что он пропал. Работал экспедитором в «Торговой компании Фитца» на Вышнеготской. Я и туда наведался, но там «Новгородское отделение общества трезвости», ужасная контора, я тебе доложу, и ни о какой торговой компании Фитца никто слыхом не слыхивал. А самого Кондаурова будто и не было никогда, человек-загадка. Я все проверил, в бумажках-то я дока теперь: ни приписного, ни записей в метрических книгах, ни исповедной росписи. В налоговом и армейском реестрах отсутствует. Невидимка, фантом.

– Фамилия вымышленная? – предположил Рух.

– Может, и так, – согласился Сашка. – Вот только страницы, где должен был упоминаться Кондауров, во всех документах отсутствуют. Вырваны с корнем, и никаких следов теперь не найти. Был человек и исчез. Кто хоть он был?

– Не знаю, – соврал Бучила, не собираясь втягивать барона в опасное дело. – Знакомый один просил пропавшего человека найти. На нет и суда нет. Спасибо.

– Да не на чем, – разочарованно отозвался Краевский. – Думал, вдруг, может, важное что. Знаешь, я, кстати, тут справки по нашему делу решил навести. Так, между прочим, чтобы лишнее внимание не привлекать. И все одно накликал беду. Начальник лично вызвал и велел нос куда не следует не совать. Не угрожал, не ругался, ласково попросил, да от той ласки дрожь ледяная меня проняла. Оттого и конспирацию эту затеял, не нужно, чтобы нас с тобой видели, береженого бог бережет. Одно точно знаю: тот черный шар там так и висит, а вокруг войска стоят и работает экспедиция Новгородского университета. Наблюдают и изучают, мать их.

– Ты уж побереги себя, – искренне попросил Рух. – Истину все равно не узнаем, помяни мое слово. И сдается мне, истину ту лучше и вовсе не знать.

– Интересно мне, мочи нет никакой, так и подмывает вызнать все обо всем, – прорвался вдруг прежний Сашка, шебутной, страстный, готовый на любую, самую опасную авантюру. – Затаюсь на время, а потом сызнова копать начну. И раскопаю, голову на отсеченье даю.

– Дурак ты, – усмехнулся Бучила. – И дураком помрешь. Могилу себе раскопаешь, а не правду найдешь. Но вольному воля. Нужна будет помощь, дай только знать. Прощай, Сашка, рад был увидеться. Редко когда к смертному прикипаю, а тут вдруг случилось само по себе.

– Прощай, Заступа, – отозвался барон. – И спасибо тебе. Я тогда поблагодарить не успел, извелся через это дело потом. Ты ведь мне жизнь спас, когда по башке дал и потащил скармливать живым мертвякам. Если бы не ты, меня бы вместе со всеми мавки зарезали.

– Не стоит благодарности, – сказал, вставая, Рух. – То по случайности вышло. Береги себя, барон.

И он ушел, не подозревая, что с Сашкой Краевским они встретятся нескоро и встреча будет не особенно радостной…

С черного ночного неба на засыпающий Новгород мягкими хлопьями валил крупный, искрящийся снег. Окна горели теплыми отсветами, подворотни утопали в темноте и сугробах, где-то рядом орала шумная, пьяная компания, мимо проносились разукрашенные возки. Жизнь шла своим чередом, здесь никто и знать не знал, что случилось летом в лесах возле Вышнего Волочка. Газеты помалкивали, ограничившись заметками об уничтожении доблестной армией преогромной своры заложных, памятника профессору Вересаеву и Лесной страже никто не поставил, имен в граните не высек. Ни слухов, ни домыслов, ни пересудов. Будто и не было ничего, ни боли, ни ужаса, ни бесчисленных ненужных смертей. Ни-че-го. И вот из-за этого ничего Рух и боялся за неугомонного барона Краевского. Ведь обязательно поганец будет рыть и непременно нароет что-то, что Новгородская республика пытается тщательно скрыть: грязный, кровавый, паскудный секрет. Коих, впрочем, у каждого государства воз и тележка, дело обыденное. Все в этой истории было шито белыми нитками и воняло дерьмом так, что слезились глаза. Колдуны, мавки, мертвецы, Нарыв и чудовища сплелись в клубок без начала и без конца, и Рух никак не мог нащупать ниточку, ухватить ее и потянуть, распутывая узлы виток за витком. Но он точно знал, что рано или поздно отыщет правду, какой бы она ни была. А там будь что будет…

У неприметного двухэтажного дома под номером шесть по улице Знаменской он был через час. Зашел в парадную, поднялся наверх и постучал в седьмую квартиру. Спустя пару мгновений тишины послышались шаги, звякнул засов, и дверь приотворилась на короткую, толстую цепь. В узкой щели открылось худое лицо женщины лет тридцати, красивой, бледной и очень печальной. В руке она держала плошку с огарком горящей свечи.

– Добрый вечер, – поздоровался Рух. – Наталья Кондаурова?

– Это я, – кивнула она. – Здравствуйте. Что вам угодно?

Бучила, без лишних предисловий и долгих вступлений, протянул руку и уронил из ладони гайтан с тяжелым резным крестом.

Женщина ахнула, отшатнулась, словно увидела Сатану, и едва не упала.

– Мама, мама, ты чего? – Из глубины квартиры выскочил белокурый мальчонка.

– Все хорошо, Илюша, все хорошо. – Женщина справилась с нахлынувшей слабостью. – Ступай к сестре, мне с дядей нужно поговорить.

Мальчишка ожег Руха подозрительным взглядом и послушно убежал.

– Это Мишин. – Женщина завороженно смотрела на крест.

– Он просил передать вам. – Бучила протянул распятие в дверь.

Она приняла крест с превеликой осторожностью и спросила:

– Значит… Значит, он мертв?

– Да, – кивнул Рух.

– Господи, господи. – Женщина часто задышала. – А мне сказали, он пропал и надо подождать, он обязательно вернется, главное, не поднимать шум…

– Кто сказал?

– Давно, еще летом, пришли двое и сказали, – ответила женщина. – Сказали, что он уехал по торговым делам и пропал. Никто не знает, что с ним произошло. И еще просили, что вдруг если кто-то будет спрашивать про мужа, то я должна вывесить красный шарф на окно. Велели подумать о детях и Мишеньку не искать. С тех пор каждый месяц, четырнадцатого числа, мне присылают пять гривен, и я не знаю, от кого эти деньги. Но… – Она потупилась. – Я их беру. И еще мне чудилось, что за мной и за домом следят. Наверное, я сумасшедшая. Но никакой шарф я вывешивать не стала, хотя однажды один приятный молодой человек и интересовался мужем, хотел долг какой-то вернуть. – Она вымученно улыбнулась. – Скажите, как Миша умер?

– Быстро, безболезненно, у меня на руках, – солгал Рух. Ей не нужно было знать, как любимый муж и отец ее детей сгнил заживо от черного колдовства.

– Где его могила?

– Это не важно, – уклонился от ответа Рух. – Милой даме с детьми в любом случае нечего делать в том опасном и поганом месте.

– Я понимаю, – тихо сказала она, завороженно рассматривая крест. Тут же спохватилась и ойкнула: – Господи, где мои манеры? Заходите, погрейтесь…

Но за дверью уже никого не было. Поздний гость исчез без следа…