– Во-первых, он изменил свое выступление,– сказал Ковальски.– Ему пришлось сделать трюки более простыми, примитивными, так что никому из зрителей старше десяти лет не было интересно. Поэтому он устраивал представления только для детей. В буквальном смысле – повесил над входом табличку: «Взрослым вход воспрещен». Дети думали, что это шутка, и даже родители вначале посмеивались. Малыш сидит в палатке и смотрит представление, а мама с папой могут пойти выпить пива. Все счастливы.

Некоторое время все вроде бы шло неплохо, но потом дети стали выходить после его представлений со слезами на глазах. Я тоже это замечал: палатка располагалась прямо напротив киоска моего отца, поэтому мне было прекрасно видно всех, кто входит и выходит. Насколько я знаю, никто из родителей не придавал этому особого значения – если бы мне давали доллар за каждого плачущего на ярмарке ребенка, я мог бы не работать до конца жизни,– и все-таки это казалось странным. Я думал, может, их пугает повязка на глазу или что-то еще.

Однажды в обеденный перерыв я решил: дай-ка взгляну, что там за новая программа. Вхожу, значит, и вижу: он стоит на маленькой платформе, которую использовал в качестве сцены, и держит в руках какой-то предмет – я сначала принял его за один из игровых призов, вроде плюшевой игрушки. Потом до меня доходит: это вовсе не игрушка, а кот. Мертвый кот.

И вот, пока я таращусь на него, Фокусник прерывает свои манипуляции и с улыбкой говорит: «Это закрытое представление, мистер Ковальски»,– прекрасно помню, он всегда обращался ко мне по фамилии,– а потом просит меня уйти. Раньше он никогда не просил меня уйти, и сперва я даже подумал, что это шутка. Однако он продолжал стоять с мертвым котом в руках, дожидаясь, когда я уйду. Что я в итоге и сделал.

Ковальски поднял стакан, разглядывая содержимое. Он целиком погрузился в воспоминания, возможно, заново переживая то, к чему не возвращался уже много лет.

– Знаете, что мне особенно запомнилось? Не мертвый кот, хотя уже одно это выходило за рамки безумия. Нет. Больше всего меня поразило, что никто из детей в зрительном зале – ни один – не повернулся, чтобы посмотреть на меня. Все это время они не сводили глаз с Фокусника. Как будто он их загипнотизировал.

– Что он делал с котом? – спросила Миа.

«Возвращал его к жизни, что же еще»,– подумал я.

– Я доберусь до кошек через минуту,– сказал Ковальски. Я видел, что он с головой ушел в историю, которую рассказывал.

– Кошки? – перебила Миа.– Во множественном числе?

– Да, именно.– Ковальски кивнул.– Их было много. Но я узнал об этом позже. А тогда я вернулся в его палатку вечером. До несчастного случая мы иногда играли в карты, или он показывал мне какой-нибудь новый трюк. С тех пор, как он потерял глаз, мы больше не собирались по вечерам, но я решил зайти и узнать, не нужна ли ему компания. Мне не понравилось то, как он выставил меня из палатки днем, и я хотел убедиться, что между нами все по-прежнему хорошо.

Я вошел в палатку. Там было темно, свет не горел. Я подумал, может, он отключил генератор, но потом вспомнил, что слышал гудение электрического вентилятора. Как будто жужжание целого роя мух. Я глянул по сторонам и уже решил, что в палатке никого нет, когда он окликнул меня: «Мистер Ковальски». Так же, как всегда ко мне обращался.

Когда глаза привыкли к темноте, я наконец увидел его. Фокусник сидел на земле рядом с платформой, служившей в качестве сцены. Только не совсем на земле – он вырыл в земляном полу яму и сидел в ней. Я был туповатым подростком и, признаюсь, время от времени покуривал, но даже я смекнул: что-то здесь не так. Я спросил, все ли в порядке. Он поднял на меня глаза и улыбнулся. Помню, он вдруг показался мне глубоким стариком. Господи, он, вероятно, был моложе, чем я сейчас, и все же выглядел чертовски старым.

«Я умер, мистер Ковальски». Вот что он мне сказал. Никогда этого не забуду, потому что здорово струхнул. До сих пор слышу, как он это говорит, даже мурашки по телу. «Я умер, но вернулся. Было заключено соглашение. И теперь у меня есть работа». А потом он сказал, что хочет мне кое-что показать.

Он вылез из ямы и подошел к подиуму, который располагался на краю сцены. Помню, он был босиком, у него на ногах чернела земля. Он достал какой-то предмет, завернутый в грязное красное полотенце, положил на подиум и попросил развернуть. Я колебался – вся эта история уже начинала меня нервировать, к тому же, перед тем как туда отправиться, я покурил травку, и меня слегка накрывала паранойя,– но все-таки я развернул полотенце.

Я сразу понял, что это какая-то кость. Подумал, может, кость кошки, а потом сообразил, что она слишком большая для кошачьей. Я спросил, откуда она взялась, и тогда Фокусник поднял рубашку и показал мне уродливый шрам на боку…

Ковальски провел пальцем по своему грузному туловищу, чтобы показать, где находился шрам, но вместо него я видел перед собой обнаженного человека на корточках возле костра в амбаре, с неровным шрамом на боку. Я вспомнил, как спросил его о шраме, и он ответил: «Ах, это… Да так, дело темное. Может, расскажу как-нибудь в другой раз».

– Шрам выглядел совсем свежим,– продолжал Ковальски.– Я подумал, может, его разрезали в больнице, чтобы вылечить сердце и все такое. Однако мой взгляд то и дело возвращался к изогнутому обломку кости на полотенце, и будь я проклят, если тот не напоминал ребро.

– Вы…– Миа остановилась, чтобы собраться с мыслями. Затем начала снова: – Вы хотите сказать, это было…

– Я не знаю, что это было.– Ковальски вскинул ладони.– Он так и не объяснил. Да и я не хотел знать. Мне просто хотелось поскорее убраться из этой палатки. Я уже повернулся, чтобы уйти, но Фокусник протянул руку и схватил меня за локоть. Сильно. Помню, я еще подумал, что его лицо теперь выглядит как-то неправильно. Может, из-за повязки на глазу. Не знаю. Даже сейчас, столько лет спустя, я не уверен…

– Что было не так с его лицом? – спросил я, прокручивая в голове ночь пожара. Мой последний взгляд на него, прежде чем он скрылся в лесу.

– Не знаю,– сказал Ковальски.– Не могу объяснить. Это был он, только… выглядел несколько иначе. Словно кто-то или что-то пыталось выглянуть наружу.

– Что случилось потом? – спросила Миа.

– Он рассказал мне о кошках. Я ведь уже видел одну. Сказал, что теперь они – часть его представления, и ему нужно больше. Спросил, не достану ли я ему еще.

– Кошек? – Миа покачала головой.– Не понимаю. Откуда вы их брали?

– Вокруг ярмарки всегда околачивается целая армия бродячих кошек. Они хозяйничают здесь по ночам. Возвращайтесь сегодня после закрытия, и сами увидите, как их желтые глаза сверкают в темноте между аттракционами и игровыми палатками.

– Он хотел, чтобы вы приносили ему кошек для выступления,– проговорила Миа.– Что он с ними делал?

– Возвращал к жизни,– сказал Ковальски.– Во всяком случае, в этом заключалась суть фокуса. Он не показывал мне, как именно это делает. Полагаю, он заменял мертвых кошек живыми, чтобы выглядело так, будто он их воскрешает. Я несколько раз наблюдал за процессом. Он заворачивал мертвую кошку в одеяло, махал над ней пальцами, а потом сбрасывал одеяло… и вуаля. Бедная животина спрыгивала и пулей вылетала из палатки. Черт возьми, до сих пор ума не приложу, как он это делал.

– Мертвые кошки…– сказала Миа.– Он сам их убивал?

Ковальски откинулся на спинку кресла, его расстегнутая рубашка распахнулась еще шире.

– Знаете, это не самая приятная часть.– Он замолчал, вероятно, ожидая, что мы попросим его не продолжать. Так и не дождавшись, Ковальски снова подался вперед.– Нет, он их не убивал. Это делал я.

Миа охнула, как будто из нее вышибли дух.

– Согласен, гордиться тут нечем, но, как уже сказал, я был не слишком сообразительным ребенком. Фокусник платил мне несколько баксов, и я приносил ему кошек. Я делал что следовало – в основном ломал им шеи, потому что нельзя было оставлять видимые следы,– а затем приносил ему.

– Почему он просил вас убивать кошек? – спросил я.– Почему он не делал этого сам?

– Через некоторое время я спросил о том же. Он сказал, что не может отнимать жизнь. Зато другие могут от его имени. Сказал, что связан каким-то…

– Церемониалом,– закончила Миа.

Брови Роджера Ковальски взлетели до линии роста волос.

– Да! Совершенно верно. Он был связан церемониалом. Откуда вы знаете?

– Просто догадка,– ответила Миа.

– В общем, я не понял, что он имел в виду, однако начал замечать, что крыша у парня явно не на месте. Поэтому сказал, что больше не буду приносить ему кошек. Что больше не хочу этого делать.

– И как он отреагировал?

– Да, в общем-то, никак. Вряд ли он расстроился. Были ведь и другие дети, которые приносили ему кошек. Полагаю, он платил им даже меньше, чем мне. Хотя к тому времени он уже занимался… скажем так, другими вещами.

– Какими, например? – спросила Миа.

– Точно не знаю, к тому времени я перестал с ним общаться. И никогда больше не возвращался в его палатку вечером. Но некоторые из детей помладше – те, что жили на ярмарке со своими родителями,– начали вести себя очень странно. Они стали жестокими и злыми. Дрались друг с другом и с детьми, которые приходили на ярмарку с семьями. Они… причиняли людям боль. Ломали вещи. Устраивали поджоги.

– Поджоги…– услышал я свой голос. Под столом Миа положила мне ладонь на бедро, успокаивая.

– Думаю, сначала он платил детям, но когда у него закончились деньги, он стал учить их фокусам в обмен на всякие мерзости, которые они совершали с его подачи. И не только детям с ярмарки, но и некоторым из тех, что приходили на ярмарку. Вы приезжаете в маленький городок, где нечего делать, и дети приходят со своими друзьями каждый день. У него была слабость к изгоям, ботаникам, объектам травли; с ними он разговаривал чаще всего. Возможно, просто их жалел, или они охотнее поддавались уговорам и творили безумства. Теперь, оглядываясь назад, я даже представить не могу, для чего он все это делал. Может, просто тронулся умом после того несчастного случая? Типа, если ты пережил клиническую смерть, у тебя мозги съезжают набекрень? Понятия не имею.

С ним поговорили управляющие, велели ему вести себя нормально и завязывать со странностями. Представляете, сказать такое работнику ярмарки? – Ковальски невесело рассмеялся.– Возможно, он счел за лучшее не мозолить глаза и стал время от времени исчезать, порой на несколько недель кряду. Иногда мы даже уезжали из города без него и располагались в другом месте, а через несколько дней обнаруживали его палатку напротив заведения моего отца. Как будто он установил ее ночью. Мне было чертовски любопытно, что с ним происходит, но к тому времени я слишком его боялся, чтобы спросить. Отец велел держаться от него подальше, что я и делал.

Фокусник вел себя по-прежнему и со странностями не завязал. Дети продолжали выходить из его палатки в слезах, а кошки продолжали исчезать. В конце концов, распорядители велели ему сгребать манатки и больше не возвращаться.

– Он так и сделал? – спросила Миа.– Просто ушел – и все?

– Нет,– сказал Ковальски.– Он устроил последнее представление. Для всех. Приходите стар и млад, все в таком духе. В палатку набилась целая толпа. В основном люди с ярмарки, которые имели возможность наблюдать, как у бедняги медленно едет крыша после того несчастного случая. Они хотели увидеть, что он вытворит напоследок.

Я тоже хотел это увидеть. Я занял место возле входа, кое-как втиснувшись в палатку вместе с сотней других зрителей. Стульев не было, только стоячие места. Он снял все светильники и выключил генератор, поэтому в палатке было жарко, темно и душно, и пахло как в амбаре. Помню, один парень пошутил, что напоследок он заставит нас всех исчезнуть. А кто-то другой сказал: «Точно, подожжет палатку вместе с нами». По толпе пронесся нервный смех. Я представил, как это происходит, и мне внезапно захотелось убраться оттуда к чертовой матери. Кажется, я даже повернулся, чтобы протиснуться сквозь толпу к выходу, и тут все притихли.

Посреди сцены мерцал одинокий огонек. Я запаниковал еще сильнее, решив, что тот парень был прав, и мы все сейчас сгорим заживо. Затем я увидел, что пламя исходит от маленькой свечи, установленной на покоробленных половицах импровизированной сцены.

Не знаю, сколько мы так простояли, наблюдая за горящей свечой. Такое чувство, что несколько часов. Хотя, очевидно, это было не так. Может, пару минут? Не помню точно. Зато хорошо помню, как в определенный момент раздался стук его каблуков по деревянным доскам, и Фокусник просто возник в круге света. Он был при полном параде – вплоть до белых перчаток, цилиндра и красного цветка на лацкане смокинга.

– Я помню цветок,– раздался хриплый шепот Мии.

Я тоже его помнил.

– Фокусник выразил всем благодарность за то, что пришли проститься. Отдельно поблагодарил детей, и это вызвало гневный свист некоторых родителей. Люди начали сыпать проклятиями в его адрес, кидаться вещами. Как будто хотели его линчевать. Фокусник просто стоял, широко раскинув руки, и улыбался зрителям. Его единственный глаз продолжал двигаться по сторонам, обводя нас всех. На одну ужасную секунду я подумал, что он собирается выделить из толпы меня, может, даже вызвать на сцену. Но он этого не сделал.

Потом на наших глазах Фокусник достал из-за голенища нечто вроде длинного охотничьего ножа. Он поднял нож над головой, и лезвие блеснуло в свете свечи. Даже со своего места возле входа в палатку я узнал рукоять. Это была та самая реберная кость, которую он мне показывал.

Затем Фокусник сказал то, чего я никогда не забуду: «Пришло время совершить переход». А потом задрал рубашку и вонзил лезвие себе в бок. Прямо туда, где был шрам.

– Господи,– выдохнула Миа.

– Он умер там же, на сцене, у нас на глазах.

Миа тряхнула головой.

– Умер? – Она посмотрела на меня, затем снова на Ковальски.– Не может быть…

– Я видел собственными глазами, леди,– кивнул Ковальски.– В ту же секунду, как это произошло, люди повернулись и выбежали из палатки. Это походило на паническое бегство. Несколько человек подошли к сцене. Думаю, они хотели посмотреть, можно ли его спасти, хотя он и внушал им неприязнь. Я тоже подошел. Мне нужно было его увидеть. Может, вам это покажется странным после всего, что я рассказал, но было время, когда этот парень мне нравился. Я бы даже сказал, что мы были друзьями. И вот он лежит на деревянных досках в луже крови, а из бока у него торчит костяная рукоятка. Помню, как посмотрел в его единственный здоровый глаз, пытаясь понять, осталась ли в нем хоть капля жизни. Но ее не было. Он умер.

Я опустил взгляд и заметил, что со всей силы прижимаю руки к столешнице, так что даже побелели кончики пальцев. Миа выглядела растерянной и ошеломленной, как будто только что пережила автокатастрофу.

– Не может быть,– повторила она, затем достала свой мобильник, нашла фотографию Фокусника и показала ее Ковальски.– Я видела его. Это ведь он на фотографии?

Ковальски вгляделся в изображение на экране и сдвинул брови. На его широком лбу залегли морщины. Спустя целую вечность он откинулся на спинку кресла.

– Боже. И правда похож.

– Тогда объясните, каким образом…– начала Миа.

Ковальски покачал головой.

– Не могу, леди. Я рассказал все, что знаю. Парень покончил с собой. Я видел, как это произошло. Он мертв.

Миа сидела, уставившись на фотографию мужчины в своем мобильнике: его голова была слегка откинута назад, один глаз скрыт повязкой, в другом отражался слабый огонек.

– Есть еще кое-что,– произнес Ковальски, и Миа подняла взгляд.– Только сначала хочу пояснить: я хоть и подрабатываю фокусником на ярмарке, но не придаю большого значения сверхъестественному.

– Хорошо,– сказала Миа.

– За минувшие годы я несколько раз замечал его в толпе,– сообщил Ковальски.– Бывало, выйду покурить после выступления или просто гуляю с Бекки по площади и ем чили-доги, поднимаю глаза – и вижу его. Еще одно лицо в толпе. Повязка на глазу и все остальное. Секунда, и его уже нет. Я знаю, что это лишь обман зрения. Но на долю секунды его лицо кажется таким отчетливым, таким реальным. Как будто он восстал из мертвых. А теперь являетесь вы, показываете мне эту фотографию, и я понятия не имею, что, черт возьми, думать.

– Я тоже,– сказала Миа и взглянула на меня.– Я тоже.