Легендарный поэт Ли Бай, живший при Танах, был влюблен в Луну. Но не следует принимать слова такими, какими их записывают ученые мужи и все окруженные книгами обитатели пыльных кабинетов, которые боятся выйти за порог и взглянуть на мир. Возможно, этой Луной была служанка Чанъэ [218], дарующая гениальному пьянице идеи для его стихов. Может быть, это была императрица, чувство к которой было подобно попытке сорвать звезду с неба голой рукой. Это могла быть сама жизнь, невыносимая в полноте красок для гениального ума, отчего Ли Бай часто пребывал в сладкой тоске, припадал к вину и слагал свои шедевры.

Известно лишь, что однажды легендарный поэт сильно выпил и отправился на лодке вдоль реки Янцзы. Была ночь, тихая и звездная, и взошла красавица Луна. Ли Бай восхитился и немедленно сложил стих, который, к сожалению, некому было записать. Поэт склонился над рекой и увидел ее белое лицо так близко, что в порыве страсти протянул к ней руки и обнял.

Ли Бай упал в воду, и течение реки медленно унесло его из мира смертных к, может быть, его лунной красавице.

Стремление к недостижимому, преисполненное сладкой тоской, – выбор безумца, и таким был Мо Ян. Он мечтал о страсти чувств и свершений, какие только возможны в Поднебесной, он читал о подвигах и трагедиях. Но в собственной жизни у него был лишь голод, скитания одичавшей псиной и лишения, лишения, лишения. Неужели прошло время поэтов и лунных фей?

История, легшая в основу «Нежной вишни в осколках льда», тоже привела Мо Яна в невероятную печаль.

И Цзюнь Лэнци, величественный даос, отринувший мирские заботы и чувства ради достижения бессмертия, и демоница Ин, влюбившаяся в него до такой степени, что была готова отказаться от своей природы и любой ценой стать достойной избранника, существовали на самом деле. В одном из странствий даос Цзюнь победил в схватке демоницу Ин, дочь одного из древних демонических гунов. Их истории посвящены десятки маленьких томов, которые запрещали и вновь возвращали в продажу благодаря прошениям людей и благосклонности некоторых избалованных господ.

Но истинная легенда о том, как Цзюнь Лэнци погубил демоническую госпожу, гласит о предательстве. Решив изменить свою природу ради любимого, дева Ин украла могущественный артефакт заклинательской семьи и тем самым обрекла их на упадок и неминуемую гибель. Даос Цзюнь такого допустить не мог.

Схватка с возлюбленной продлилась несколько недель, после чего благородный клинок Цзюней, породивший технику Ледяного лотоса, разорвал ее сердце. Но она не погибла. Поэтому Цзюнь Лэнци пронзил каждую из конечностей демоницы, разорвал каждый палец, который некогда целовал, на мелкие части.

Она умерла, и семь дней даос медитировал над ее телом, пока то не истлело. После чего из ее костей он вырастил вишневое дерево, а сам переступил порог седьмой ступени самосовершенствования, почти встав перед киноварным мостом к Небесам.

Демоница Ин тоже желала выловить Луну [219] – и жестоко поплатилась за свою любовь и стремления.

Мо Ян долго и горько плакал, прочитав завершение легенды в прошлой жизни. И его надежды на то, что у «Нежной вишни» будет другой финал, таяли так же быстро, как утренняя роса на солнце.

Юный Мо почти задремал с книжкой в руках, пока ждал Гу Миня на обозначенном месте. Весь вечер и всю ночь он думал, о чем так настойчиво хотел поговорить маленький шиди. Почему не сказать сразу? Язык Юй Хуа своему избраннику не повредила!

В итоге получилось так, что юноша лишь немного поспал, а в остальное время смотрел из окна своей комнаты на лунную дорожку, издали напоминающую иней [220].

После завтрака он поспешил в сливовый сад. К счастью, занятий действительно не проводили, а Бай Шанцюэ был занят в долине Старейшин. Не хотелось думать о будущем участии в столичных испытаниях, о странном поведении Люсина-цзунши и той страшной находке на поясе у учителя Е, которая не давала Мо Яну покоя. Трехглавая гора хранила гораздо больше тайн, чем ему казалось раньше. Но больше всего пугало юношу пробуждение собственных сил.

Подумаю об этом после разговора с шиди, – решил он.

К слову о Цао Цао, а вот и он [221]!

Гу Минь выглядел немногим лучше, чем вчера. Несколько медных прядей выбивались из пучка на макушке, края рукавов были подобраны для удобства. В глаза Мо Яну он смотреть избегал, пока подходил все ближе и ближе.

– Боишься, что я укушу тебя, шиди? – поддразнил адепт Мо младшего.

– Вовсе нет. Долго ждал?

Мо Ян поднялся на ноги и, быстро сунув нос в книгу, запомнил страничку. Этим утром глаза его почти не беспокоили, но, увидев Гу Миня, он сразу заметил всполохи ци и маленькое, аккурат за грудиной, свитое ядро. Сила золотым узором струилась под кожей у младшего соученика.

Чувство собственной неполноценности вновь взяло за горло, но Мо Ян отогнал непрошеные мысли. Он выслушает, если это важно для Гу Миня, а собственные волнения оставит при себе.

– Я, – начал Гу Минь, – всегда был плох в словах, Мо Ян.

– Это заметно, маленький шиди. Расскажешь о том, в чем разобрался благодаря моим книгам?

Шиди кивнул.

– Всю прошлую жизнь я не задумывался о своих желаниях и чувствах, а лишь следовал наставлениям старших учителей и Астролога, которые знали лучше, как мне быть. В итоге я поступками принес столько боли Юй Хуа и не только. – Юноша взглянул на свои руки. – Несомненно, мне даны особенные силы, но ими не должен управлять кто-то за меня. Если уж я и женюсь, то только на той, к кому у меня по-настоящему теплое чувство. Больше не позволю собой манипулировать.

– Рад, что ты понял, чего именно хотел, – сказал Мо Ян, – и это все?

Гу Минь потер щеку и отвел взгляд. Он робел, словно юноша перед сдачей государственных экзаменов, от результата которых зависит его судьба.

– Нет. Еще бы мне очень хотелось попросить прощения у тебя.

Что?

– Ты и правда виноват в том, что мне придется ехать в столицу и любоваться на стены Запретного города, – отшутился Мо Ян.

– Нет, не за это. Я виноват перед тобой и очень долгое время не признавал свою неправоту. Искал доказательства против тебя, следил и не доверял. Но если бы когда-то после обвинений в сторону моего шисюна я не отвернулся, а встал на его защиту, вспомнив его доброту… Его бы не изгнали из школы с позором. Он бы не стал скитаться и терпеть лишения, которых не заслужил. Люсин-цзунши уверял в твоей вине просто из-за рождения под несчастливой звездой, а я ему верил – а не тому, кто первым встретил меня на пути самосовершенствования.

Гу Минь прервался, чтобы, часто моргая, облизать пересохшие губы. Каждое его слово нитями ци вшивалось под кожу Мо Яна, раздражало старые раны и отпечатывалось не в сердце, не в памяти – в самих костях, знавших до этого лишь о своей судьбе чудовища.

– Ты когда-то проявил ко мне доброту, а я отплатил за нее предательством. Ты принял меня с моей силой, которая пугала даже мать, а я тебя погубил. За то, что я совершил, мне нет прощения, и, если Небеса рассудят справедливо, они заберут свое благословение.

Юноша опустил голову. Мо Ян увидел, как по щеке Гу Миня скользнула, прошлась до подбородка и сорвалась вниз капля, светлая, как драгоценнейший из жемчугов.

– Я не достоин называть тебя шисюном.

Шиди пошатнулся, и Мо Ян бросился к нему, испугавшись, что в сердцах тот опустится на колени – бить лбом землю. Он крепко ухватил юношу за плечи и встряхнул.

– Прекрати это! – воскликнул он, не зная, как быть. Хотелось и плакать, и смеяться одновременно: любимец Небес вздумал раскаиваться перед ним! – Ну же, поднимись!

– Я недостоин…

– Твой старший не злится! – оборвал его Мо Ян. – Как бы я ни старался возненавидеть тебя, Гу Минь, это было подобно попытке возненавидеть солнце и звезды. Ты был юн и за мгновение приобрел великую славу. Ты не знал…

Почему я оправдываю тебя? Может быть, потому, что даже тогда ты был для меня маленьким смешным господином, который легко теряется и очень серьезно смотрит. Который так пришелся мне по душе.

Слезы подступили соленым и горьким комком к горлу. Несмотря на это, юный Мо продолжил, надеясь, что голос его не подведет:

– В глубине души, как бы я это ни отрицал, ты оставался моим младшим. Как я мог не радоваться твоим успехам? Я лишь печалился из-за того, что не в силах был пойти рядом.

Гу Минь нашел в себе силы посмотреть Мо Яну в глаза.

– Правда?

– Если ты мне не веришь, шиди, – с улыбкой сказал тот, – то старшему придется преподать тебе урок.

В ответ юноша шумно выдохнул и вдруг обнял его, крепко сжимая руками. Горячая кожа, колотящееся сердце Гу Миня и его золотая ци, нити бессмертия, прижались к Мо Яну, отчего тот окончательно растерялся. Нерешительно подняв руки, он похлопал Гу Миня по плечам.

– Шисюн, – произнес тот, не отпуская старшего соученика, – я клянусь, что не предам тебя и не покину. Если кто-то будет убежден в том, что ты лишь чудовище и погибель поколения заклинателей, то я встану на твою защиту.

– А если это буду я сам? – тихо спросил Мо Ян. – Если я действительно снова сойду с ума и принесу лишь несчастье своим близким?

Гу Минь выпустил его из объятий и улыбнулся.

– Тогда я остановлю тебя и не дам случиться трагедии, Мо Ян. Поверь мне.

Его улыбкой можно было зажечь тысячи небесных фонарей, на которых дети записывали сокровенные мечты. Однажды Мо Ян мальчишкой написал на таком свою – стать благородным заклинателем и найти человека, родственную душу, чтобы с ней разделить мечты и скитания.

Фонарь достиг Небес и опустился в ладони небожителей крохотным светлячком.

Улыбка Гу Миня была счастливой и теплой настолько, что Мо Ян на мгновение забылся – и поверил.

– Получилось так, дорогие слушатели, что бывший неудачник забрался на спину тигра и одержал победу над гордым учеником даоса!

Мо Ян с довольством выслушал одобрительные, вопросительные и недовольные выкрики и, прошагав к краю платформы, где всегда выступали братья-рассказчики, спрыгнул с нее.

Гу Минь уже сидел за столиком с братьями Цзя и увлеченно слушал рассказ юного Мо. Братья после случая год назад запомнили юношей и всегда разрешали Мо Яну тренироваться в сказительском деле, пока сами отдыхали. Если его все-таки прогонят из заклинательского мира, юный Мо сможет зарабатывать на жизнь своим неуемным и неуместным языком!

– Но что случилось с коварным шаманом? Кажется, что-то в твоей истории не сходится, юный даочжан! – воскликнула одна женщина, любительница размачивать рис в чае.

Мо Ян улыбнулся и поклонился.

– Это мы узнаем в следующей части рассказа. Приходите и услышите, что за секрет хранит ворчливый мечник, почему старый дух библиотеки столь неуловим и, главное, появится ли в рассказе бессмертная красавица!

– О, верно-верно, – ахнул мужчина. – Герой уже встал на праведный путь и обладает восемью добродетелями, за это ему полагается спутница на пути самосовершенствования.

Юноша смущенно посмеялся, а затем поспешил унести бедовые ноги подальше и усесться за стол. Тощий Цзя немедленно стал его хвалить:

– Наконец-то молодой господин Мо делает успехи! В следующую луну я даже готов предложить ему веер для заметок.

– В следующую луну его здесь уже не будет, – сказал Гу Минь.

– Как же так?

– Из-за кое-кого, – Мо Ян скосил взгляд на надоедливого шиди, – этого скромного ученика ожидает путешествие в столицу. Поеду кланяться самой императорской семье!

У всех услышавших эту новость о самом ленивом и бездарном ученике Мэйшань вырвался изумленный возглас. Не иначе, засияла его счастливая звезда!

– Вот как. Тогда мы будем ждать твоего возвращения и продолжения истории, – вздохнул толстый Цзя. – В ней есть недочеты, но теперь это хотя бы не унылая песнь про человека, который ничего не смог достичь и обвиняет в этом окружающих и само Небо.

Возмущение даже не позволило Мо Яну сделать глоток чая.

– Вот зачем вы так… – Он все же смочил горло и сразу почувствовал себя намного лучше. – Господа рассказчики, ваша компания очень приятна, но у нас с шиди есть пара дел и нам пора идти! Позвольте попрощаться.

Он посмотрел на Гу Миня. Поняв намек, тот согласился и поторопился откланяться. Юноши хотели заплатить за чай, но тощий Цзя великодушно взял все траты на себя.

– Юный даочжан, я буду ждать продолжения истории! – послышались им вслед голоса обитателей чайного домика.

– И я, и я!

– За бессмертную красавицу в истории я отблагодарю тебя чаем с закусками!

Я, пожалуй, делаю какие-то успехи в жизни.

Мо Ян с Гу Минем вышли на улицу, и, жалуясь на голод, старший ученик потянул младшего к продавцу молочно-нежных маньтоу.

Паровые булочки, которые готовил бодрый толстячок за прилавком с бамбуковыми пароварками, всегда раскупали горячими, а порой за ними даже выстраивались очереди. Вкус их сразу напоминал о детстве и беззаботных временах, а легкая сладость придавала сил и поднимала настроение.

Гу Минь подошел к продавцу, и, пока он расплачивался за булочки, Мо Ян думал о чем-то своем, смотря на возвышающуюся над крохотным городком Трехглавую. Жизнь несла его в потоке, словно неудержимая река, и не давала даже мгновения на то, чтобы сесть и задуматься, как события привели его к настоящему моменту: надменный шиди покупает Мо Яну маньтоу, соученики не обращаются как с изгоем, а некоторые даже уважают.

– Только рот не открывай, душа вылетит из тела, – сказал Гу Минь.

Юный Мо опустил взгляд и увидел врученную ему горячую булочку в тонкой рисовой бумаге. Незамедлительно стал есть.

– Гу Минь, – сказал он, обращая на себя внимание собеседника. – Тебе придется вместо меня помогать братцу Су готовить юэбины к Чжунцюцзе, раз я в это время буду в столице.

– С чем там нужна будет помощь? – удивился тот.

– Знаешь, сколько их придется готовить с учетом всех младших в Мэйшань, да и всех обитателей Трехглавой горы и этого городка? – Мо Ян набрал воздуха в легкие, как перед прыжком в воду с утеса, и склонился к Гу Миню ближе. – Пятьсот и еще двадцать сверху. Подумать только!

Гу Минь изумленно распахнул глаза. Подумав, он мягко и счастливо рассмеялся – на сердце было тепло и хорошо, а живот грела маньтоу.

– И правда много. Мы приготовим еще дополнительный, будет ждать твоего возвращения.

– Всего один? – улыбнулся Мо Ян. – Какой ты, шиди, скупой. Спасибо за маньтоу, а теперь у меня есть дело, которым я должен заняться в одиночку.

Согласно договору с братцем Су, он должен ждать адепта Мо у первых ступеней на Трехглавую. Оставалось надеяться, что вычесанный, вымытый и сытый Хэйшан не испугает жителей городка так, как пугал простой люд в прошлой жизни.

– Надеюсь, ты не хочешь найти еще больше проблем? – вздохнул Гу Минь. – Иди, только не забудь вернуться до второй стражи.

Мо Ян кивнул, а затем, подумав, с улыбкой предложил:

– Не хочешь попрощаться с Хэйшаном, перед тем как он отправится в новый дом?

Во время цветения у поля рядом с домом семьи Мо не было ни конца ни края – оно тянулось, будто само не знало, где начинается небо. Мальчишкой Мо Ян часто прятался там от злых упреков соседей и их надоедливых детей, от горестных вздохов матери. Мать, Мо Сяохун, все сетовала на то, что не может заняться этим цветочным полем, распахать его в одиночку – а сын радовался. Он никогда не видел благородных пионов и хризантем, раскидистых ветвей в знатных садах, потому считал, что любой цветок стоит того, чтобы называться красивым и бесценным. Для маленького Мо Лэя [222] его цветочное поле было отдельным государством, миром спокойствия и беззаботности.

У других детей были отцы и красивые игрушки болангу [223], чего не было у малыша Мо, а он маленьким дураком хвастался перед ними:

– В поле у моего дома растут самые пышные пионы, самые невероятные хризантемы!

Когда же они отправились проверить слова маленького Мо, то увидели лишь прорастающие мелкие лесные цветы, крохотные бутоны и жалкие побеги.

– Какой ты лжец! Рыбоглазый уродец, лжец! – кричали дети затем целую луну, припоминая его слова.

Мо Ян тогда долго плакал, а потом страшно разозлился на всех и с тех пор постоянно влезал в драки. Защищал свои маленькие полевые цветы, душистые и красивые, красивее бутонов в императорских садах.

Вспоминая по пути к родительскому дому о детстве, Мо Ян усмехнулся. Выйдя на дорожку через поля, на которой когда-то в будущем – в прошлой жизни – он пробил голову старику Сю насквозь, юноша остановился и положил руку меж ушей тихого Хэйшана. Тот обнюхал ладонь и ткнулся в нее мокрым носом. Волк живо интересовался окрестностями и иногда отходил от юноши, но неизменно возвращался и старался держаться рядом.

– Скоро придем. Познакомишься с бабушкой, – рассмеялся Мо Ян.

Они подошли к небольшому дому, принадлежащему семейству Мо. Юноша никогда не знал своего отца и родственников по его линии. Его матушку, которая была с восточных земель, сосватали молодому служащему, ее дальнему троюродному брату по роду Мо. Скромное приданое, три поклона – и вот Мо Сяохун уже невеста в другом доме. Как единственный сын семьи, отец Мо Яна должен был стать главой дома, но яростные столкновения на границе Поднебесной и степей вынудили его вновь отправиться на службу. Там он погиб, не успев увидеть новорожденного сына. Вслед за ним от горя скончались его родители, а Мо Сяохун осталась совсем одна. С домом семейства Мо и младенцем на руках. Долгое время накоплений семьи хватало на проживание их двоих и даже служанку, пока Мо Ян не повзрослел.

Стараясь не поддаваться волнению и сдерживаясь, чтобы не сбежать, адепт постучал в дверь. Еще раз. И еще.

Странно, может, она вышла работать в поле? – подумал он и, подозвав обнюхивавшего новое место Хэйшана, обошел родительский дом.

Мо Сяохун сидела рядом с задней дверью и делала заготовки молодого бамбука на зиму. В плетеной корзинке были сложены побеги, а она, орудуя небольшим ножом, очищала верхний грязный слой с корнеплодов.

Мо Ян лицом пошел в мать и с детства восхищался ее кротким, но стойким характером. Она в одиночку воспитывала сына и занималась хозяйством, и ни разу маленький Мо не слышал от нее жалобы или сожаления по поводу несправедливой судьбы. Сын стал повторять за матерью и прятать все обиды и сетования в себя, скрывая раны за смиренным поклоном.

Когда он увидел мать, сердце болезненно сжалось и замерло: живая, здоровая, носит свою любимую юбку с некрупным узором, который вышила сама! Он открыл было рот, но из горла вырвалось не радостное приветствие, а скулеж щенка.

Хэйшан рядом был гораздо сообразительнее. Осторожно, волчьим шагом, приблизился к работающей женщине и склонил голову, принюхиваясь на расстоянии нескольких шагов.

– Матушка…

Мо Сяохун подняла голову и коротко вскрикнула, увидев черного волка. Побег бамбука выпал у нее из рук и покатился, испугав Хэйшана. Тот отскочил, а Мо Ян бросился помогать матушке.

– Мо Ян, что это? – прошептала испуганная женщина.

Мо Ян не знал, плакать ему или смеяться.

– Это Хэйшан, мой волк. Я спас его во время одного поручения и выходил. – Юноша вернул плетеную корзинку на место и присел перед матерью. У Мо Сяохун были очень темные, от природы выглядящие испуганными глаза. Как у лесной лани. Сейчас они казались еще больше, отчего женщина выглядела ровесницей сыну.

– Матушка… Я пришел навестить тебя на время праздника Середины осени. Прости этого никчемного сына, что не пришел в прошлом году…

Мо Ян не смог закончить оправдания, потому что мать обняла его и стала гладить по лохматой голове. Руки ее были натруженными и несколько грубыми от тяжелой работы, но, когда она касалась сына, не было ласки мягче во всей Поднебесной.

– Ты приехал, и я счастлива. Как же ты вырос, мой хороший! – Она еле сдерживала слезы, бормоча нежности своему ребенку. – Как с тобой обращаются на учебе? Никто не обижает больше, ты не обижаешь? В твоем возрасте сыновья приводят в дом невест, а ты привел матери волка…

Мо Ян обнял мать в ответ, сам с трудом сдерживая слезы.

– Со мной все хорошо. Я писал письма каждую луну – ты читала?

– Да, но хотелось услышать все еще раз, при встрече. Пойдем в дом? Если твой пушистый друг обещает не безобразничать, то может оставаться и пойти с нами. Хорошо?

Мо Сяохун неохотно выпустила сына из рук и протянула ладонь волку, приглашая его познакомиться. Хэйшан, приняв предложение, осторожно обнюхал ее. Женщина тихо засмеялась – каждое ее слово, каждый жест отдавался внутри Мо Яна тупой болью. Воспоминания об изуродованном стрелами теле казались дурным сном, наваждением.

Все было хорошо, но он едва мог держать лицо и не рыдать.

Они вошли в дом. Внутри обстановка была такой, какой Мо Ян помнил ее с детства. Никаких разрушений, пробитых окон и разорванных тканей. Скромный стол и кухонная утварь, вышивка Мо Сяохун на стенах и полках. Женщина посадила сына и стала суетиться по хозяйству, выставляя на стол самое вкусное, что только было в доме.

– Матушка, не надо накрывать, – взмолился Мо Ян, – сядь, пожалуйста. Я так… так давно не видел тебя и соскучился. Давай просто поговорим.

– Как поговорить без чая? – возмутилась мать. – Я приготовлю хотя бы его. Твоего друга зовут Хэйшан, верно? Накажи ему сидеть у порога и не ходить в другие комнаты.

Несмотря на то что волк собакой не был и приказам подчинялся неохотно, Мо Яну удалось уговорить друга устроиться у входной двери. За это Хэйшан получил припасенное на такой случай вяленое мясо. Юноша затем сел обратно и стал смотреть на мать. Слезы вновь застлали ему глаза.

Мо Сяохун поставила небольшой чайничек на стол и села напротив сына.

– В своих письмах ты говорил о многом, но ни о чем не рассказывал в подробностях. Мать очень беспокоится. Ты бледный…

– Мне столько всего хочется тебе рассказать, я…

Матушка, я умер собачьей смертью, уничтожив всех, кроме того, кто мог стоять за твоим убийством. Матушка, я жил десять лет в изгнании, и не видел твоего лица, и забыл, какая ты смелая и самоотверженная, – помнил лишь, каким трусом вырос сам. Мне столько раз стоило изменить путь, по которому я шел, матушка, но голод и лишения превратили меня в чудовище раньше любого пророчества. Матушка, мне так жаль.

Матушка, я переродился и, кажется, смогу хотя бы что-то в своей жизни сделать правильно. Тот, кого я презирал, оказался таким же обманутым дураком, как и твой сын. А тот, кто предал и отвернулся от меня, раскаялся. Матушка, все оказались простыми людьми, которые, как и я, совершили ошибки.

Матушка, сила моих глаз, о которых ты так не любила разговаривать, пробуждается вновь, и я не знаю, как долго проживу в здравом сознании. Я не знаю, когда безумие настигнет меня. Тени вновь сгущаются над Трехглавой, а я совсем, совсем не праведный герой и даже не злодей. Я, скорее, чоу…

И я просто хочу, чтобы ты жила в покое и продолжала заготавливать бамбук на зиму.

Лицо Мо Сяохун начало расплываться перед глазами Мо Яна, превращаться в бледное и далекое отражение луны в реке. Он испугался, поднялся, чуть не опрокинув чайный сервиз.

Протянув руки, он смог коснуться лица матери и тогда успокоился – она жива.

– Мне снился ужасный сон, мама.