Петропавловский Порт, Камчатский сектор,

6 февраля 1917 года

Никаких мало-мальски приличных дорог, как и железнодорожного полотна, на Камчатке, разумеется, не было. Из Петербурга на полуостров поглядывали с жадностью, облизываясь при мысли о богатом рыбном промысле и со слезами подсчитывая утекающие возможные заработки. Один промышленник за другим приносили ко двору свои подробные отчеты и настоятельные просьбы начать застройку дороги, но императорского одобрения так и не получили. Далеко, дорого, географически сложно, да и не до этого стало, когда приходится пускать все силы на участие в войне.

А потому, когда Евгению привели к галдящей в иступленном азарте псарне, она нисколько не удивилась. Солнце в это утро заливало город, белый снег переливался на свету и мягко хрустел под ногами. Мороз жег щеки и нос, слезил глаза, и даже дышать становилось трудно. С бухты долетали порывы ледяного ветра – и даже фланелевое белье, шерстяные панталоны и застегнутая под горло шинель не спасали от холода.

На псарне – вытянутой деревянной постройке – стояли визг и взбудораженный лай. Собаки будто чувствовали, что некоторых из них собираются отправить в дорогу.

– Рвутся, как бешеные! – со смешком крикнул Белоусов, решивший самолично проводить девушку. – Наши лайки – они таки-ие, – довольно протянул он, – терпеть не могут сидеть без дела. И несутся потом так, словно сами бесы за ними гонятся! Вы их, госпожа, не пугайтесь. Псины они добрые, только сумасбродные слегка.

Евгения молча кивнула, в такой мороз лишний раз шевелить губами не хотелось. Она искоса глянула на худощавого мужчину рядом с ней – попутчика, которому тоже понадобилось отправиться в Ключи. Это был тот самый вулканолог, которого девушка заприметила еще на празднестве. Его очки казались вмерзшими в лицо, он совсем не шевелился, и только глаза его весело поблескивали за толстыми линзами.

Лай зазвенел громче, откуда-то с задней части псарни мужики вывезли двое узких деревянных нарт. Длинные их полозья впереди упирались в плавную дугу и тянулись дальше, за спинку и рулевую рейку, оставляя место для погонщика наподобие коротких лыж. Выложены нарты были белым мехом, но Евгения была уверена: через пару часов все равно околеешь.

– Полетите на них легко! – воскликнул Белоусов. – Собачки сильные, наученные, дорожку протопчут, не завязнут. А над нартами Магистрат немного поколдовал. Будут скользить по любому снегу, не провалятся нигде. Это они нам подарок сделали на прошлый Новый год.

Девушка фыркнула в натянутый до носа шарф. Разумеется, сделали! «Магия должна идти в народ!» – говорили они всегда, да только редко когда действительно могли помочь чем-то в хозяйстве. Сила их развивалась весьма посредственно, даже иногда, казалось, меркла с годами. С духами они еще справлялись вполне сносно, но вот для бытовых дел никуда не годились. Так, по мелочи, отчего каждое свое новое достижение чествовали с небывалым размахом. И разумеется, отправляли его в народ. По крайней мере, то, что считали нужным…

За нартами из псарни стали выводить собак. Здоровые, как волки, они скакали и визжали от возбуждения, то и дело порыкивая друг на друга и норовя укусить собрата за мохнатый бок. Окрас их был небросок: черно-белый, рыжеватый и серый, но вот голубые глаза горели ярко и светились острым умом. Евгения даже немного поежилась под этим пронзительным взглядом, который подходит больше духу, чем ездовой собаке. В воздухе густо запахло псиной и сеном, и одного за другим животных стали цеплять в упряжку. Их нетерпение заражало. Хотелось поскорее сесть в нарты и рвануть вперед.

Шум стоял неимоверный. Собаки лаяли, каюры покрикивали на них и громко переговаривались между собой. Поэтому Белоусову пришлось кричать Евгении едва ли не в самое ухо:

– Весь провиант разделили на обе нарты. По пути еще будет несколько сторожек и поселков, так что не пропадете. А за упряжки не волнуйтесь, наши погонщики знают свое дело!

Когда вожаков – самых здоровых и крепких собак – подцепили к упряжкам, Евгения забралась в нарты. Белоусов услужливо накрыл ее мехами и прокричал пожелания доброго пути.

– Еще свидимся! – крикнул он, но голос его отчего-то дрогнул.

«Уж не думает ли, что обратно я не вернусь? – с неожиданным для себя весельем подумала девушка. – Плохо он знает теневиков. Я вернусь хоть с того света!»

Каюр вскочил на полозья позади нее и едва только успел выкрикнуть команду, как собаки тут же сорвались с места, натянув упряжку тугой струной. Они и впрямь помчались так, словно в них вселились ветровые духи, так что у Евгении даже дыхание сперло и пришлось уцепиться за бортики.

– Держитесь крепче! – крикнул погонщик у нее за спиной. – Если свалимся, упряжку уже не догоним. Полчаса они так и будут нестись без передышки, потом подустанут. Сейчас мы их не остановим.

Девушка ухватилась покрепче и нервно сглотнула. Вот уж чего точно не хотелось, так это оказаться брошенной посреди бесконечных снегов.

За спиной быстро удалялись заснеженные пригорки Петропавловского Порта, подернутое льдом море и три застывших вулкана, но Евгения не посмела обернуться. Лучше не глядеть назад, когда впереди неизвестность.

Собаки несли быстро, подскакивая на снежных ухабах и виляя среди деревьев. Ничего даже отдаленно похожего на дорогу здесь, конечно же, не было, только узкая полоса протоптанного пути петляла впереди. Камчатская тайга разрасталась во всю ширь и вскоре уже обступала путников со всех сторон. Полозья нарт чуть заметно отливали холодным голубым светом, оставляя за собой быстро исчезающий след. Они скользили легко и быстро, не проваливаясь и не застревая в сугробах, словно едва касались плотного снежного покрова. Деревья в тайге росли густо, но не слишком плотно, позволяя нартам лавировать между высокими стволами. Заснеженные тяжелые ветви свисали низко, стряхивая снежную пыль от поднимаемого упряжками ветра.

В лесу стояла тишина, только тяжелое дыхание собак и покрикивания каюров разбивали ее. Никакой живности, никаких следов, словно все вокруг давно уже умерло. По словам проводников, эти леса буквально кишели медведями. Летом, и уж тем более весной, сюда без хорошего ружья и должной подготовки можно было даже не соваться. Огромный бурый зверь был выше и крупнее своих собратьев из империи и после зимней спячки мог загрызть любую подвернувшуюся под лапу живность. Но сейчас каюров волновало другое – волки. Худые и оголодавшие, они частенько нападали на путников и сжирали как собак, так и людей. Озверевшие и яростные, будто подпитанные чьей-то злобной силой, они рвали плоть и вгрызались в теплые внутренности… Так, по крайней мере, рассказывали каюры. Сколько из того было правдой, Евгения не знала, да и за весь день пути не заметила ни одного волчьего следа. Были заячьи, лисьи и, кажется, даже оленьи, но вот волчьих видно не было. И все-таки она держалась настороже, укладывая поближе к себе и нож, и выданное ей охотничье ружье. Про спрятанный в кармане револьвер она предпочла умолчать.

Они двигались с небольшими остановками, давая собакам отдышаться, а людям размять ноги. Разговаривали мало и коротко, обмениваясь лишь пустыми дежурными фразами, но вот когда наступил вечер и палатки наконец были установлены, беседа завязалась сама собой.

Жестяная кружка уютно грела руки сквозь варежки, по палатке растекалось приятное тепло от нагретых в костре камней, разложенных по углам. Желудок был полон, голову туманила приятная сонливость, а снаружи доносились потрескивание близкого костра и довольное урчание собак, поедающих свой ужин. Каюры возились с нартами и упряжками, так что в палатке их было только двое.

Вулканолога звали Константин Евсеев, и в Ключи он отправлялся уже не в первый раз.

– Ключевская никак не отпустит, – со смешком ответил мужчина на ее вопрос, а потом вдруг затараторил, словно сдерживал слова весь день: – Вулканы – они, знаете ли, уникальны. Сами по себе, каждый из них! Вы хоть представляете, какая в них таится сила и мощь! Это… это же как на взрывчатке сидеть. И никогда не знаешь, когда она рванет, – глаза его лихорадочно поблескивали, а голос подрагивал от нескрываемого восторга. – Сколько мы их ни изучаем, а точно ничего о вулканах сказать не можем. Когда они засыпают? Когда просыпаются? Почему внезапно изменяют своим привычкам? Почему могут молчать столетиями? Мы, вулканологи, стараемся изучать их циклы и высчитывать, когда может начаться извержение, но иногда привычные схемы ломаются, и вулканы снова удивляют нас. Вы знаете, что в истории существовало несколько катастрофических извержений, из-за которых начинались вулканические зимы?! Температура снижалась, небо заволакивали облака гари или серый туман, не давая солнцу пробиться к земле в течение нескольких лет! Вы представляете? Люди называли это концом света, и сложно их в этом винить. Землю покрывали слои пепла, животные и растения вымирали, а за этим следовали голод и чума. И ничего нельзя было с этим поделать.

Он сделал паузу, чтобы передохнуть, и Евгения спросила:

– Зачем же тогда боги их придумали?

– Кто же знает, что у богов на уме, – легко пожав плечами и улыбнувшись, ответил мужчина. – Спросите их сами.

– И они ответят? – Евгения изогнула бровь. – В местах, где я живу, боги довольно молчаливы.

– Ну что ж, вы всегда можете попытаться. Особенно здесь, в краях, где небо соединяется с землей, а грань между этим и иным миром истончается. Вас предупреждали насчет северного сияния?

Девушка молча кивнула, задумчиво разглядывая собеседника и прислушиваясь к приглушенным звукам снаружи.

– А если я и захочу спросить, – вдруг произнесла она, – как мне это сделать? Без вмешательства Магистрата, я имею в виду.

– Ну… способов немало, – он чему-то усмехнулся, а потом понизил голос: – Но разве я могу о них рассказать таким, как вы? – И подмигнул.

В его голосе проскользнула легкая насмешка. Совсем не злобная, а, напротив, даже располагающая. Евгения не сдержала улыбки и так же тихо спросила:

– А если мы представим, что я не теневой жандарм? Что вы тогда мне посоветуете?

Глаза Евсеева весело блеснули:

– Простого ответа на свой истинный вопрос вы у меня, к сожалению, не найдете. Я не знаю, что повело того несчастного на сопку, да и как ему удалось забраться так высоко. Разумеется, там, у самого неба, боги куда ближе, чем кажется с земли. Но такие старания не требуются. Все можно сделать куда проще. Увидите ворона в любом уголке полуострова, поклонитесь ему и передайте свою просьбу. Птицы донесут ее, и Великий Кутх, если вам повезет, может услышать ваше желание сквозь непрерывное карканье своих вестников.

– Кутх – это тоже ворон, верно?

– Да, – кивнул мужчина, и взгляд его ушел куда-то в себя. – Создатель земли, отец гор и вулканов, да и самого камчатского народа.

Ветер затрепал края палатки, и внутрь ворвался поток холодного воздуха. Евгения поежилась и покрепче обхватила кружку с остывшим питьем. Евсеев наклонился чуть ближе и продолжил едва слышно:

– Во времена, когда вокруг стояла одна вода и невозможно было найти и крошечного клочка земли, летал по небу Великий Ворон. Он кружил в небесах, огромный, как облако, и белый, как сам снег. Но однажды его великие крылья устали от бесконечного полета, и он стал искать место для отдыха. Так ничего и не отыскав, Ворон ринулся в темные морские глубины, опустился на самое дно и нашел там самый гладкий и самый красивый камень. Его цепкие когти тут же выхватили камень с морского дна, Кутх поднялся с ним ввысь и бросил с неба. В том месте, где камень рухнул, появилась новорожденная земля. Но скучно было в этих краях, и тогда Кутх надел лыжи и покатил по новой земле. Там, где проходил его след, пролегали долины, поднимались горы и растекались реки. Упавшие белые перья его превращались в снежные шапки, а горячее дыхание наполняло землю огнем, который бурлит до сих пор.

Из бобового стручка он сделал людей да животных, великим клювом своим проделал в небе дырочки, названные звездами, а у древнего духа выкрал Луну и Солнце. И когда поднимал он их в небеса, так опалил себе перья, что стал черным, как сама ночь.

Он обучил людей охоте, повелел почитать духов и научил шаманов ритуальным танцам, а потом… улетел. Оставив всю свою мудрость человечеству, отправился в неизведанные новые земли. Но вестники его всегда рядом с нами и готовы унести наши пожелания ввысь. А может быть, он и сам иногда спускается на землю, обернувшись простой птицей, так что не вздумайте гнать воронов со своего порога. Будьте с ними учтивы и ласковы.

Несколько минут в палатке висела тишина. Евгения раздумывала об услышанном, а Евсеев прикрыл глаза и казался то ли глубоко задумчивым, то ли задремавшим. Но вдруг он встрепенулся и посмотрел на девушку:

– Ключевская сопка – это пристанище богов и духов, – медленно произнес он. – Тот, кто поднимется на нее без позволения, может уже никогда не вернуться. Говорят, сам Кутх однажды восседал там. Для людей это место опасно. Лишь однажды туда поднималась экспедиция, в 1780-х это было. Даниил Гаусс, морской офицер и смелый мужчина, и два его не менее храбрых товарища забрались на самую вершину…

– Погибли? – коротко спросила девушка, но Евсеев покачал головой.

– Поднялись и спустились в целости и сохранности, но говорят, что они сошли с ума. И что они там видели, никому не известно!

Евгения задумчиво помолчала, закусив губу, а потом спросила:

– А почему же тогда с непримкнувшим ничего не случилось? Разве не он отыскал убитого?

Евсеев замялся, не зная, что ответить, и пожал плечами:

– Может, ему духи позволяют? Он у нас… довольно силен.

– Даже для проклятий?! Это впечатляет!

– Вы мне не верите? – в голосе Евсеева мелькнула обида. Девушка мягко улыбнулась и покачала головой:

– Я всего лишь пытаюсь разобраться в случившемся и ответов пока не нахожу.

Они еще немного поговорили о вулканах и местных духах, а потом, когда и каюры забрались в палатку, улеглись спать прямо в верхней одежде. Оставлять сторожей надобности они не видели – людей поблизости нет, а на животных отзовутся собаки. Но Евгения закрывала глаза с тревожным чувством.

С ним же она и проснулась спустя несколько часов. Сонно поморгала, пытаясь привыкнуть к темноте, и прислушалась. По палатке разносился приглушенный храп, а снаружи все казалось тихим. Девушка осторожно поднялась, прихватила ружье и, стараясь не разбудить спутников, выскользнула из палатки. Интуиции своей она всегда доверяла больше, чем глазам и ушам, и сейчас была уверена: тревога появилась не напрасно.

Мороз в ночи окреп. Выложенный камнями костер все еще потрескивал, но слабо, отбрасывая зеленоватые блики на снег. В ясном черном небе горела россыпь звезд, изо рта вырывались клубы пара, а лес будто затаился в немом ожидании неизвестного.

Сначала заскулили собаки. Не залаяли, не зарычали, а, испуганно скуля и подвывая, прижались друг к другу, опустив хвосты. Евгения быстро оглядела темную округу. Белый снег давал ночному мраку мягкий свет, разгоняя тени среди неплотно стоящих деревьев. Но никого поблизости разглядеть не удавалось.

А потом послышался скрип. Хрум. Хрум. Хрум. Кто-то медленно брел по снегу. Кто-то тяжелый и, вероятно, большой. Собаки заскулили громче, а девушка вскинула на плечо ружье, уже готовясь будить остальных. Но потом замерла. Неподалеку появились следы. Громадные волчьи лапы отпечатывались в снегу. И двигались вперед… Вот они подбрели к костру, и остатки пламени тут же погасли. Вот они обогнули его и пошли дальше, мимо напуганных собак прямо к девушке. Хрум. Хрум. Хрум. Нечто невидимое оказалось почти вровень. У Евгении занемели пальцы и сердце заколотилось как бешеное. Она видела немало странностей в жизни, но такого – никогда!

Невидимый зверь не остановился. Ни запаха его не было слышно, ни звука дыхания. Лишь громадные глубокие следы отпечатывались в снегу. А потом все небо вдруг озарилось. Девушка вздрогнула и вскинула глаза вверх, щурясь от слепящей яркости северного сияния. Вот только выглядело оно иначе.

Широкие зеленые, голубые и розовые ленты, дрожа в морозном воздухе, скручивались и устремлялись к земле. Чуть впереди, на небольшом заснеженном взгорке, они тонкой струйкой вились над снегом, напоминая световой вихрь. Евгения не могла оторвать взгляда и не могла пошевелиться.

На взгорке вдруг появился силуэт. Громадный волк словно вышел из тени и остановился прямо под световыми лучами. Разглядеть его не получалось – слишком далеко он стоял и слишком зыбким был его образ. Он поднялся на задние лапы и мордой потянулся к колышущимся лентам. Неестественно вытянулся, будто растекаясь в этом сиянии, и медленно вплыл в него. Зрелище было жутким и восхитительным одновременно. Как только задние лапы волка оторвались от земли и тоже растворились в свете, все вдруг исчезло, и лес окутали густая тьма и звонкая тишина.

О ночном происшествии Евгения обмолвилась лишь невзначай и без подробностей – мало ли каким суевериям подвержены местные. Но Евсеев лишь небрежно отмахнулся. «Духи, должно быть, бродят», – только и сказал он. Что ж, духи так духи, пока хватит и такого объяснения, а там видно будет.

В Ключи они добрались только через неделю, хотя на обычных санях ползли бы куда дольше. Уже вечерело, поднимался хлесткий северный ветер, вороша снежную пыль, царапая лицо и мешая разглядеть местность. Лес постепенно редел, плавно переходя в просторную заснеженную долину. С другой ее стороны тянулась темная лента незастывшей реки, а вокруг словно в кольцо зажимали деревню заледенелые деревья. Дальше же висела только белесая дымка.

– Эх, жаль, вулканчиков не видно, – крикнул над ее ухом каюр, – вид был бы совсем не тот, госпожа, покрасивше.

Но представить это сейчас было трудно. Серое тяжелое небо да расходящаяся метель превращали деревушку в место угрюмое и позабытое не только духами, но и всеми богами. Среди возвышающихся сугробов тут и там выглядывали маленькие деревянные домики, из труб которых вырывались клубы черного дыма. В воздухе ощутимо пахло гарью и баней, отчего в голове тут же возникали уютные картинки теплого очага, сытного ужина и кровати, на которой наконец-то можно будет отдохнуть после долгого путешествия. Но мечты эти пришлось позабыть, как только нарты подкатили к местному штабу жандармов.

Домик этот был низкий и покосившийся, одно из окон заколотили, а труба на крыше тянулась к небу мертвым и холодным отростком. На низком подобии крыльца стоял мужчина. Сутуло опираясь на хлипкие перила и низко надвинув на глаза меховую шапку, он недовольно оглядывал прибывших, зажевав в уголке рта самокрутку. Воняла она знатно, окутывая дымом не только курившего, но и всех вокруг, так что Евгении пришлось встать с наветренной стороны, чтобы не задохнуться.

– Ну? – грубо бросил он, не успела девушка сказать и слова.

Она закусила губу, сдерживая раздражение, и отчеканила:

– Евгения Александровна Стецкая, жандарм теневого корпуса. Вам должны были сообщить о моем приезде.

– Ну? – повторил тот, пробегая глазами всю ее фигуру от значка на шапке до тяжелых сапог.

Ветер разгонялся, колючий снег бросался на лицо, словно голодная шавка, ездовые устало пыхтели, недовольно поскуливая и ожидая, когда же их распрягут и отведут к кормушкам. Евгения даже позавидовала им: кажется, они доберутся до тепла и еды куда быстрее нее.

– Вы должны были приготовить мне жилье, – твердо произнесла девушка, не отводя взгляда.

– Ой ли, – хмыкнул тот и сплюнул. – У нас пустых домов нету.

«Терпи», – на мгновение прикрыв глаза, велела она себе, а затем снова обратилась к мужику:

– Хотите, чтобы еще кто-нибудь издох, пока мы тут треплемся? – спросила она, намеренно используя слова погрубее. – Вы помощь сами сюда позвали, а то стала бы я тащиться в такую глушь!

Мужик хмыкнул, потушил самокрутку о наваливший на перила снег и, забросив бычок в сугробы, недовольно выпалил:

– Звали-то звали, но кой-нить получше… – он снова оглядел ее с ног до головы, – обычной бабы.

Лицо поневоле вспыхнуло, и оставалось надеяться, что мороз скрыл разлившуюся по щекам краску.

– Обычная баба может уехать, – процедила она сквозь зубы, – да хоть сейчас, но в это захолустье больше никто не кинется. Никто в империи даже не узнает о маленькой никчемной деревушке, в которой не осталось никого, одни лишь мертвяки. Да и те канут в безвестность.

Устрашающая речь не то чтобы впечатлила мужика, но все-таки заставила призадуматься. Ведь и правда, кто еще поедет из далекой столицы почти на самый край света? Он недовольно посопел, покряхтел, лицо его задвигалось, по всей видимости отражая внутренний монолог, и, смирившись, староста выдавил:

– Ладно, девка, оставайся, но где укладывать тебя – черт его знает…

Евгения прикусила язык, чтобы не ответить на оскорбительное обращение. Может статься, эти слова были верхом его добродушия. Но размышления мужика вдруг прервал истошный вопль.

– Боги, помилуйте! Госпожа! – Поднимая облака снежной пыли, по дорожке к ним неслась тучная раскрасневшаяся баба. Платок съехал набок, шапка потерялась, тулуп нараспашку. Она тяжело дышала ртом и неслась, не обращая внимания ни на метель, ни на крики за своей спиной.

– Не дури, Машка! В дом поди! – по пятам за ней бежал мужик. Огромный, словно медведь, и медленный, не в пример бегущей впереди женщине.

– Поможьте! Богами прошу! – вскрикнула она с новой силой и бросилась прямиком под ноги Евгении. Та на мгновение замешкалась, а баба уже принялась мять в руках полы ее шинели и причитать: – Поможьте, госпожа, все вам отдам, что ни захотьте! Хошь его, весь дом збирайте, хошь душу збирайте. Духом стану, если велите, но прошу вас, госпожа, миленькая…

Евгения попыталась поднять женщину с колен, но та вцепилась в ее варежки и принялась с жаром их нацеловывать, явно не понимая, что творит, и только повторяя по кругу:

– Поможьте нам! Поможь!..

– Не срамись! – грозно выкрикнул староста. – И не верещи! Поднимайся-ка!

Второй мужик наконец прибежал следом. Тяжело дыша и пыхтя, он одним сильным рывком поднял бабу на ноги и встряхнул ее.

– Сопли утереть! – рыкнул он басом. Ну и впрямь настоящий медведь! – Развела тут… – Отвечать та уже не могла, захлебываясь слезами и утыкаясь мужику в широкую грудь. – Ну хорош, хорош, – голос мужика тут же сделался мягче. Он неловко погладил женщину по голове и добавил: – Домой поди, я с госпожой сам побеседничаю.

– Только ты упроси…

– Упрошу-упрошу.

– Не забудь чаво.

– Не забуду, не забуду. Поди давай, Марусь. Баню ж затопили, проследить надо бы.

Женщина покивала и, утирая слезы, послушно двинулась в обратный путь. Согнувшись под натиском ветра или горя, не спеша поплелась по дорожке.

– Что случилось? – тут же спросила Евгения. Вся усталость была отброшена.

– Никитка, сын наш… Это его на Ключевской… того… умертвили.

Евгения вгляделась в осунувшееся морщинистое лицо мужика и осенила себя защитной звездой. Тот тут же повторил ее знак и почти одновременно они произнесли:

– Да унесут его духи в чертоги богов.

– Сожалею о вашем сыне, – сочувственно добавила Евгения, и мужик скривился, наверняка пытаясь скрыть подступавшие слезы. – Как звать вас?

– Егор Кузьмич я, – представился мужик и по-простецки протянул руку. Потом спохватился, одернул и, не зная, как правильно себя повести, неловко поклонился.

– Евгения Александровна, – ответила девушка.

– Вы уж это… найдите убивца-то, – протянул мужик, и Евгения быстро закивала:

– Найдем, Егор Кузьмич, все разузнаем. Мне бы только где-то остановиться, – она невольно покосилась на старосту.

– К ним не пущу, – тут же воскликнул тот. – И без того у них семеро по лавкам!

– А давайте я вас к Александру сведу? – вдруг оживился Кузьмич. – Он, надо знать, не откажет. И постель у него найдется.

– Александру? – девушка прищурилась. – Непримкнувший ваш? – с легкой улыбкой спросила она. Мужики замялись, а Евгения усмехнулась: – Ну сведи, что уж. Все равно к нему идти.

Подхватив ее саквояж, Егор Кузьмич побрел куда-то вглубь пурги, а девушка огляделась. Вулканолог исчез, даже не попрощавшись, и эта пропажа отчего-то Евгении совсем не понравилась.