Если есть лешие, есть и лешачихи. Как-никак «с лешачихами покойник стройно пляшет кекуок…»[23]. В лесу водится невероятное количество женских мифологических персонажей – и лесовые бабы, и русалки-водяницы: по большей части, их атрибутация будет зависеть от информанта. Лешачихи, лесавихи, лешухи, боровухи – женские лесные демоны, дамы весьма страстные, и они не преминут очаровать, завести человека в лес (и залюбить до смерти). Представления о них особенно распространены в севернорусской традиции, в ней образ лешачихи близок к образу водяницы – в рассказе она сидит у лесного болота, свесив волосы: «Смотрит: лешачиха на кочке сидит, волосы до пят в болото свесила. Увидала его, руки к нему потянула. А он и встал, как столб, стал креститься <…> А та захохотала и бултых в воду» [161. С. 34]. В южнорусских сюжетах также смешиваются образы лесовихи и русалки, которая в благодарность за то, что баба укрыла ее голых детей, дарит ей трубку полотна – если не раскатывать ее, она вовек не кончится [83. С. 89].

Внешне лешачихи могут быть очень похожи на обычных женщин. Чтобы точно распознать, кто перед тобой, нужно накинуть на «подозреваемую» крест – лешачиха станет пятиться и убегать. «У нас мама покойная ходила. Смотрит, а вокруг стога бегает лешачиха, а за ней-то мужики с крестом. А как крест-то накинули, думали – баба, а она – пень» [31. С. 54–55]. Важно, что лешачихи не всегда воспринимаются как «жены леших» и действуют вполне самостоятельно, но у них много общего. «Лешачиха коров доит. У лешего тоже лешачиха есть, баба-то. Нарядная такая, в красной юбке, в красной кофте лешачиха-то ходит, кажну корову шшупат» [31. С. 64–65]. Подобно лешему, они выдают себя звуком – смеются, поют песни: «Дед-покойник один раз ночевал в лесу. Вышел из избушки – идут женщины и поют свадебную в лесу ночью. Он послушал – волосы зашевелились – и ушел в избушку. А потом посмотрел – и следу нету, а снег белый» [166. С. 31].

Они показываются как женщины в сарафане – причем преобладающий в их наряде красный цвет безошибочно указывает на нечистую природу. «А лешачиха красива, волосы долги. Один мужик видел. Стоит, сама высока, волосы длинны, в красном сарафане» [162. С. 53]. Встреченные в чаще девушки в туфлях на каблуках также определяются как лешачихи: «Девки песни поют: платья у них длинные, туфли на высоких каблуках, и с кочки на кочку перешагивают и поют громко и тонким голосом» [166. С. 31]. Подчеркивается их огромный рост: «На ней печатный сарафан, пестрадиновы нарукавники, платок на голов; ростом же она с лесом вровень» [85. С. 51]. От крещеных женщин лешачихи отличаются тем, что у них нет бровей [166. С. 45]. Возможно, их русалочья двойственность находит отражение в представлениях о разных женских духах: «Красивой-то боровуха выглядит, а лешачиха некрасивая, волосы растрепанные» [162. С. 53], но при этом отмечается их тождественность: «Бороух звали лешачихами» [161. С. 76].

Боровуха-лесовуха пугает в лесу, манит: «Да, лешачиха манит. Она у нас женщину водила…» [161. С. 57], сводит с ума и напускает болезни: так, в одной быличке отмечается, что икоту к человеку «лешачихи привязали» [162. С. 95]. Но в основном сюжеты рассказов о них сосредоточены на том, как лесовуха, приняв облик жены или возлюбленной, по которой скучает мужчина в лесной сторожке, приходит к нему, но любовь эта губительна и опасна – по сути, в этом контексте она приобретает черты мифологического любовника. «В лесу леший и боровухи-те. Вот дедушка, он испугался тех боровух и чокнулся потом. Она и обнимать начнет, как муж и жена. Говорят, как сотворишь блуд с боровухой, дак и с ума сойдешь» [162. С. 52]. Иногда лесовухи могут даже защекотать затосковавшего, как русалки: «Говорят, что мужики поедут за сеном, задумаются об женах ли, об девках ли, а бороухи сядут на сани и могут замучить до смерти (защекотать)» [161. С. 75].

Так или иначе, следует забеспокоиться, повстречав супругу на лесной тропе – вряд ли это человек, скорее возжелавшая человечьего тепла нежить. «У нас старик один охотник жил в Нюхче. По ворге [болотистая местность, лощина, заросшая кустарником, мелколесьем] раз пошел и встретил свою жонку. Они давно не виделись и сотворили, что надь. А это боровуха была, вот и помер он, и как помер-то на кровати, дак между досками оказался» [162. С. 53].

В другом рассказе бдительный охотник смог-таки распознать в пришедшей к нему возлюбленной лешачиху и избавиться от нее – и от ее мщения.

«Ходил дядя Петр к чужой женщине. Он охотник был. Угодье было от дома далеко, вдали, в тайге глубокой. И вот там в одну пору убил он оленя. Оленя принес, наварил, нажарил и говорит: “Как бы Параха пришла ко мне в гости, мы бы повеселились”. А осень была, вечера долгие. Она к нему вроде и пришла. Зипунок у нее белый, понизки красные, а волосы беловиты. И вот он только наварил и сказал: “Кабы пришла Параха”, она приходит и говорит: “Ау, ау! <…> Петр Иванович, – говорит, – запусти, пожалей. Заблудилась. Сбереги от темной ночи”. “Заходи”, – говорит. Зашла. Он поглядел – у ней бровей нет. За руку взял – и костей вроде нет. Он подумал, что лесна. Шомпол запалил и ей поднес. Она его называет: “Петрован, Петрован!” А он ее прижег. Она из избы вон, по лесу бежит и кричит <…> Она приходит и говорит: “Сама ужегла, сама ужегла”. Дальше полуночь. В полуночь вдруг колокольцы шумят – только изба дрожит, брякает под дугами или где ли. Если бы воскресную молитву не прочитал, то унесли бы его в прах и порох» [166. С. 30][24].

Вместе с тем лесовуха награждает возлюбленного охотничьей удачей и покровительствует ему, как волшебная жена из сказки [89. С. 74]. Тут не угадаешь, но на всякий случай лучше блюсти целомудрие.

Не все ли равно, к лесным или водяным попасться в лапы? Так что не стоит пугаться, выходя из темного леса к озеру, залитому лунным светом, пусть оттуда уже слышны плеск воды и хлопанье ладошами по воде…