Все мы помним завораживающую романтическую балладу Гете, где больному ребенку чудится, как его увлекает прельщенный детской красотой лесной дух «в темной короне», «с хвостом». В западноевропейской традиции детей заманивают в свое царство феи и эльфы, ведь Erlkonig, окрещенный В. А. Жуковским как «лесной царь», на самом деле король эльфов. Но у восточных славян похищением девиц и детей среди прочих занимается леший, тоже царь лесной. В мифологическом смысле похищение «эквивалентно смерти» [121. С. 292] – это временное или постоянное пребывание в ином мире, неминуемая смена статуса, и все зависит от того, удастся ли отмолить унесенную красавицу или она навек останется хозяйкой лесного дома.

Уносит леший детей, кого родители в сердцах послали к нему. «Лешакаться», посылать к черту – хуже мата, ведь леший не дремлет и, подгадав злую минуту, тотчас явится за посуленным. «Отец пахал, приехал домой обедать, дети зашумели. А он им: “Унеси тя леший!” Из-под окна дедушко-от лесной и увел сына» [31. С. 74]. Случаются и курьезы, как в сказочном сюжете, где раздосадованный поп шлет к лешему урожай репы, и тот приходит-таки за ним [225. С. 543–544], или когда черти и леший дерутся за право обладать обруганной коровой. «Они делили корову, которую утром баба проганивала в поле и говорила: “Лешой бы тебя унес, – говорит, – черти бы порвали!” Лешой говорит: “Мне сулена корова”. А черти говорят: “Нам”, – и подняли драчу» [36. С. 11]. И все же истории, которые рассказывают о проклятых и утащенных нечистой силой, печальны и тревожны.

Помимо детей леший с удовольствием крадет молодых женщин [25. С. 49]. Нечисть он нежная, любвеобильная, и со страстями своими совладать не в силах, если девица ему приглянулась – непременно утащит. «Один леший влюбился в бабу, и от любви так измаялся, что не мог делать ничего, и женился на ней» [87. С. 194]. Редко, поскольку эта функция для лешего не первостепенна, он предстает в облике мифологического любовника, навещающего женщину, т. е. здесь происходит смешение с образом огненного змея.

«К моей соседке лесной ходил. По улице шар катится быстро и свистит и к ней в избу заворачивает. Раз пробежал, другой. А она к Тихоновне пошла, та и сказала:

– Ты возьми соль и в двенадцать часов сделай кресты из соли на дороге и сказать [скажи]: “Как соль солона, горька, чтоб ему солоно, горько было, а мне, рабе Божьей, ничего не нужно”.

Сделала она так и вдруг слышит – опять бежит. Вдруг как засвистит да захохочет. Раз пробежал, второй, третий. А на третий раз, видно, всю соль собрал и бросил ее о штакетник – как горох застучал! И больше не бегал» [59. С. 57].

Примечателен рассказ, где лесной хозяин в зверином обличье «помечает» понравившуюся девушку, тем самым символически присваивая себе и уводя в иной мир: после встречи с ним она повредилась в уме и сгинула.

«Мать моя рассказывала про это. Пошли они с девками в лес по грибы. Грибов набрали – не унесть. А с ними девка была, Палага Малюгина. Страсть красива была девка. <…> Вот набрали девки грибов и сбираются домой идти. Вдруг медведь из чащобы к ним валит. Девки-то разбежались кто куда, а Палага упала наземь, лицом в землю уткнулась и лежит ни жива ни мертва. А медведь возле ней окоротился, лапы на брюхи скрестил и стоит, будто любуется. Да как жахнет-то лапищей по Палагиному заду. Вроде погладил. Поглядел, поглядел, да и обратно в лес убег. Девки-то Палагу подняли, а та будто и не видит ничего, побелела. Девки ее быстрей к знахарке, к бабке Фекле Завьяловой. Уж та ее отливала да отшептывала. “Эт, грит, девка, тебя леший приметил, ты вишь краше других ему глянулась. От он тебя и огладил”. Прошло сколько-то времени, ток Палага сохнуть стала. От красы ее былой и следа не стало. Высохла, ровно жердь. А на том месте, где ее медведь жахнул, пятно у ней вскочило, да точь-в-точь лапа медвежья. В хуторе ее и прозвали “Медведева невеста”. Замуж ее никто не взял, так она и тронулась умом-то. А потом и вовсе в лес сбежала» [30. С. 272–273].

Рассказывают, как леший приехал сватать посуленную ему девушку и увез с собой в лес. Позднее та ночью, на единую минуту, приходит попрощаться с родителями, оставляет нательный крест и говорит, что житье у нее хорошее, только молиться нельзя [287. С. 288]. В некоторых вариантах охотник отыскивает унесенную лешим девушку в норе, где она сидит «вся ободранная» [234. С. 227], или в лесной избушке, где та горюет над трупом подстреленного лешего [180. С. 86], и выводит на свет божий, не забывая жениться на проклятой девице. Так, в одной сказке-бывальщине леший, в благодарность за услугу, сам отдает мужику в жены украденную во младенчестве поповну, которую он хранил при себе двадцать лет [233. С. 227]. Но чаще леший утаскивает невесту себе, в быличках отмечается, что «жонка у лешего была русска, тоже уведена, уташшона» [225. С. 505]. «В деревне мать прокляла дочку: “Леший тя унеси”. И дочка ушла и ушла. И жила с вольним. Она много годов жила. Каждый год рожала чертей. Говорит, рожу, сразу и убегут. Везде он ее водил, где только ни водил» [162. С. 32–33]. Ничего не поделаешь, в довесок к жене приходится утаскивать и бабку-повитуху: принимать роды, нянчить лешачонка. Жалостливая жена, уже пообвыкшаяся со своей печальной долей, учит томящуюся в неволе бабку, как вернуться домой – и обычно леший, наградив сполна, возвращает ее «на Русь»[21].

На гостей в доме лешего действует общее правило для всех попавших в иной мир. Утащенным в мрачные глубины подземного царства, курганы фей или лесную чащу нельзя вкушать то, что предлагает хозяин. Так, похищенная жена лешего учит мальчика: «Он когда придет, будет чоствовать тебя едой, а ты не ешь» [225. С. 578] – и леший уносит пленника, не отведавшего нечистой еды, назад. При этом сам он похваляется, что крадет пищу из оставленных без благословения посудин.

Унесенных, заблудившихся в лесу леший не обижает – водит за руку, угощает сладостями и вином, укладывает спать в своем доме. «Кормят их там, угощают, калачи, как стружки, вином их поят. Как конфеты да сахар перекрестят – кал от лосей оказывается. <…> Вот ведь чем кормят! Придет вся исцарапана. Приходит домой дак долго болеет. А спят-то там, на мягкой постели, а перекрестишься – дак коренья. Спать-то там, говорят, мягко-мягко, а проснешься – коренья…» [166. С. 36]. Вместе с лешим посуленные ему дети ходят по ярмаркам и свадьбам, где, незримые для людей, едят неблагословленную, «гостевую» пищу. Вернувшийся парень рассказывал, как они с лесовым по свадьбам кормились: «Где-де свадьба, пьют, мы с дядей-то пойдем, оне матюкаются все, мы-де всю хорошую пищу-то съедим. А им наплюем, они плевотину-то нашу едят» [31. С. 85].

Украденная людская еда – полбеды, но если же вы все-таки отведали гостинцев лешего, велик шанс, что вы наелись шишек и мха вместо хлеба, а то и чего похуже, ведь всякое вещество, перенесенное из «того» мира в «этот», оборачивается своей полной противоположностью [121. С. 316]. «На Ложкиной горе есть сосна, так принесло туда какую-то девушку… Ее сняли, так она как дура была, испугалася. Говорит: “Я не голодная”. – “А чем тебя кормили?” – “А шаньгами, говорит, кормили”. А у нее полный подол ***** конских» [89. С. 84]. То же самое происходит и с одеждой: пленники лешего возвращаются «ободранными», нагими, ведь раздетость – один из основных признаков лиминальных людей, оказавшихся между мирами, это отсутствие всякого статуса.

Вернуть уведенного можно разными способами: либо отмолить его самостоятельно, либо обратиться к знающему человеку. В первом случае в ход идут различные заклинания: «Леший, леший, какую взял, такую и нам приставь» [31. С. 78]. Есть мнения, что проклятые, покуда их «леший носит», пребывают в постоянном кружении, и леший-вихрь уносит их далеко-далеко от места, где похитил, потому-то людей обнаруживают вдали от дома. «Старую деву леший таскал три дня. Притащил обратно домой – у нее вся одежда изодрана, бок левый ободран и рука вытянута. Она говорила, что летала с каким-то человеком» [163. С. 80]. Впрочем, если упорно вызванивать и отмаливать похищенных, леший начинает жаловаться, что они «прокисли», и срывать на них злость, покуда не бросит, измученных и издавленных, в лесу или у дома. «Три старичка молились за нее Богу-то. Разгаркали ее, в больницу повезли. Она как окаменела вся. Нес ее, говорит, над огнем: “Брошу”. А она держалась рукой-то. Потом над водой: “Брошу”. Потом над лесом: “Брошу”. А потом под крышу-то и воткнул. Вот у ней та рука-то и онемела, какой держалась-то» [59. С. 31].

Чтобы зазря не раздражать лешего и получить обратно проклятого в лучшем виде, магический специалист говорит с ним на «его языке» и требует вернуть похищенное.

«Вся волость пошла искать Ульяху. Наконец, стали колдовать. Слова дали. Рыцит колдун на заре:

– Нет ли девки у тебя?

– Есть, да не получишь.

На другу зорю опять как сзади слова дават:

– Кака у тебя девка? Вот такая? – говорит колдун (рисует ее наружность).

– Есть.

Колдун говорит:

– Чтоб была представлена и недосажена.

– Иди домой! – сказал леший девке.

Девка и пошла той дорогой, какой леший указал» [121. С. 306–307].

Побывавшие в ином мире возвращаются оттуда в новом качестве, как инициированные, прошедшие некую трансформацию. Не в силах вынести страшного потрясения, они умирают: «Стала мать ходить к колдунам. Наколдовали. Так он ее пнул, и она сколько катилась от него катком. Выкатилась в поле. Домой пришла. Но скоро померла» [162. С. 33] – или напрочь забывают людскую речь, не носят одежду. Утащенный лешим мальчик был «покрыт кожей, толстой как кора, от одежды остался только ворот» [189. С. 8], а девушка вся покрылась мхом, клочки одежды к телу приросли [83. С. 81]. Если похищенные лешим и не сходят с ума от перенесенного, то все равно заново учатся человеческим обычаям или открывают в себе способности к колдовству. «У нас, бывало, парня носил он, лесной бутто, долго, и он ворожить научился» [25. С. 53].

Наконец нежить не только крадет, но и баюкает детей, оставленных в поле без присмотра. Услышав детский плач, леший выходит из лесу и качает позабытое дитя в люльке, припевая нечто издевательское в духе: «Бай-бай, дитятко! Бай-бай, милое! Матушко забыло, а батюшка оставил!» [224. С. 278], или даже угрожает: «Ха-ха! Матка забыла, а татка не взял, а я возьму!» [161. С. 63]. Находчивая женщина просит отдать ребенка и ласково называет лешего «куманьком», чем он остается доволен и исчезает, прихлопывая в ладоши: «Ха-ха, ха-ха, ха-ха, ха! Шел, да шел, да кумушку нашел» [224. С. 279].

Морали здесь не будет, но подобные рассказы об унесенных нечистой силой – чудесный пример того, как важно соблюдать культуру общения.