– Мама, прости…

На другом конце телефонного провода, далеко за океаном, моя дочь плакала. В то время я находилась в краткосрочной зарубежной учебной поездке при поддержке Исследовательского фонда и читала лекцию на конференции в Австралии. Во время лекции я увидела в телефоне два пропущенных вызова от Анны и сразу перезвонила ей. Конечно, я догадывалась, что новости нехорошие, и мне оставалось только надеяться на не самое худшее положение дел.

В прошлом году я испытала некоторое облегчение, потому что дочь не лежала в больнице, работала и занималась своими делами. Но могло ли что-то внезапно произойти из-за того, что дочь все это время скрывала плохую ситуацию? Но теперь Анна сообщила:

– Кажется, мне придется лечь в больницу. Врач сказал, что выпишет мне направление на госпитализацию.

У меня не было слов… Я мама, которая совсем ничего не знала о том, что моей дочери настолько тяжело. Я спросила ее, почему она извиняется, попросила ее ни о чем не волноваться и лечиться как следует и утешила ее, как смогла. После разговора в Анной я позвонила мужу, и он сообщил, что наша дочь снова порезала руки канцелярским ножом. Прекратившееся на длительное время самоистязание началось снова. Как и два года назад, было неясно, было ли целью этого действия самоубийство. Я утешала себя тем, что место порезов находится далеко от артерии, а значит, можно не думать о худшем.

Я ничего не могла сделать. Мне казалось, что я не могу продолжать практику и должна вернуться домой, и я отправила электронное письмо врачу, который отвечал за лечение Анны. Пришел ответ, что необходимости возвращаться в Корею нет, потому что благодаря госпитализации девушка будет под опекой врачей и другого персонала, что поможет привести ее в стабильное состояние. Врач сообщил, что в прошлом году Анна почти не принимала назначенные лекарства. В итоге оказалось, что я ничего не знала о состоянии своей дочери.

Если ребенка приходится госпитализировать в психиатрическое отделение, мать мало что может сделать. Так началась вторая госпитализация Анны, пока я была вдалеке от нее. Отец привозил Анне все необходимое и навещал ее, а я только осведомлялась о состоянии дочери по телефону. Вторая госпитализация дочери оказалась для меня внезапным и очень тревожным событием, но вскоре после того, как Анна снова оказалась в психиатрическом отделении, мое сердце немного успокоилось, потому что мне сказали, что Анна не принимала лекарства, и, вероятно, поэтому ей стало хуже. Я отчаянно стремилась найти причину проблемы и убедить саму себя в том, что ухудшение состояния дочери можно как-то объяснить или оправдать, но это было всего лишь способом самосохранения или поиском выхода из этой сложной ситуации.

Когда я говорила с дочерью по телефону во время госпитализации, в ее голосе не было никаких намеков на мрачность, поэтому я поверила, что ей становится лучше. Мой муж после визитов к ней тоже говорил, что она в порядке и причин беспокоиться нет. Тем временем Анна рассказала, что она познакомилась с хорошим врачом, и, похоже, у них установились доверительные отношения. За все это время, помимо своего лечащего врача, она встречалась и с другими врачами, но ей никто из них не нравился. Иногда даже случалось, что после консультаций она выходила из кабинета вся в слезах и говорила, что больше никогда не пойдет к этому врачу.

Я знала, что найти подходящего специалиста для дочери будет нелегко, поэтому почувствовала облегчение, когда хоть с кем-то ей удалось установить нормальные отношения. Однако быстро покинуть больницу у Анны не получилось: пребывание в стационаре продолжалось месяц, а затем и два. Я думала, что нужно только разобраться с возникшей опасной ситуацией, и тогда моя дочь вернется домой, поэтому начала беспокоиться о том, почему ее госпитализация длится так долго. Несмотря на все свои тревоги, я не смогла выяснить ничего конкретного, а по телефону голос Анны по-прежнему звучал нормально.

Наконец, за несколько дней до моего возвращения домой Анну выписали из больницы после трех месяцев пребывания в стационаре. Как только ее выписали, она вернулась на работу, но что-то изменилось. Я это сразу почувствовала, когда впервые за долгое время не только услышала голос дочери по телефону, но и увидела ее воочию.

Все разговоры, которые я вела с Анной, чтобы внушить ей хорошие мысли, постоянно приводили к резким упрекам и обвинениям с ее стороны, и я не знала, что делать… Была ли она такой всегда? Неужели до сих пор она просто не высказывала такие мысли?..

Жизнь снова начала рушиться. Когда я приходила домой к дочери, то видела, что повсюду валялись бутылки из-под алкоголя. Анна пыталась скрыть от меня эту проблему, и между нами постоянно возникали ссоры, мы ругались и критиковали друг друга. Больше всего меня пугало то, что из жизни Анны, как мне казалось, исчезло что-то важное, и моя дочь стала другим человеком.

Однажды осенью Анна неожиданно попала в отделение скорой помощи из-за внезапного приступа паники. Мне позвонили медицинские работники и попросил приехать в отделение. Я поняла, что Анна, скорее всего, не смогла справиться с порывом причинить себе вред, поэтому пришлось вызывать неотложку.

Когда дочь вернулась домой после оказания ей неотложной помощи, ее состояние не было стабильным, и с каждым днем ее тревога ощущалась все сильнее. И в том же году, всего через три месяца после выписки из больницы Анну госпитализировали снова. Когда она снова порезала себе руку канцелярским ножом и оказалась в отделении неотложной помощи, было принято решение о ее госпитализации.

Я еще раз просмотрела медицинскую литературу о биполярном расстройстве, но в книгах все было так непредсказуемо и непонятно! У Анны мания, при которой настроение настолько хорошее, что это вызывает проблемы, но при этом есть еще и симптомы депрессии, которые настолько серьезны, что она может порезать свои запястья? И плюс ко всему этому круглосуточная тревога и паника… В последнее время она принимала лекарства надлежащим образом, так почему вообще возникло обострение?..

К сожалению, третье пребывание Анны в больнице осложнилось из-за несчастного случая, произошедшего с лечащим врачом сразу после ее госпитализации. Анна полностью полагалась на своего врача, а после произошедшего с ним она стала еще более нестабильной, поскольку даже во время госпитализации не получала надлежащего лечения.

Вслед за ней я тоже забеспокоилась, и впервые с момента постановки диагноза я задумалась о том, есть ли на самом деле надежда на улучшение состояния при этой болезни? Я жила в суете, заботясь о дочери, и это неизбежно отнимало много времени и сил и негативно влияло на мое эмоциональное состояние. Так как это было время до пандемии COVID-19, то посещения пациентов в стационаре и прогулки были относительно свободными, но всякий раз, когда я приезжала к дочери, у меня все сильнее сжималось сердце: я совсем не чувствовала, что Анне становится лучше. В больнице строго контролировали прием лекарств пациентов и всегда проверяли, не остались ли таблетки под языком, но спустя месяц после начала госпитализации состояние дочери не поменялось.

Однажды, когда мы вместе пошли гулять, Анна попросила меня кое-что купить, поэтому наша прогулка продолжалась на два часа дольше, чем планировалось. Я тогда заторопилась, и как только Анна заметила на моем лице раздражение, она упала на пол больницы. Тога я впервые увидела, как моя дочь катается по полу, тяжело дыша, и в замешательстве подумала, что это, должно быть, то самое проявление истерии, о которой я читала в медицинских книгах. Я даже не могла предположить, какую боль испытывает тело и душа моей дочери, чтобы дойти до такого состояния!

Через месяц после того случая и через два месяца после начала этой госпитализации состояние Анны не улучшилось, а ее агрессия со временем начала проявляться сильнее. Мне пришлось признать, что Анна уже не была тем ребенком, которого я знала, но из-за своего безмерного оптимизма я решила объяснить себе ее состояние следующим образом: раньше Анна была склонна к самоуничижению и депрессии, но теперь она проявляет агрессию по отношению к своим родителям, значит, она справилась с теми проблемами. А если это так, то ей станет немного лучше…

Однако каждый раз, когда я приходила навестить свою дочь, у меня на сердце становилось все тяжелее и тяжелее. На мой вопрос о том, как она себя чувствует, Анна неизменно отвечала: «Я не знаю». А потом добавляла: «Мы потратили столько денег на мою госпитализацию, что мне должно стать лучше». Но на ее лице не было никаких эмоций, я видела только пустой, несфокусированный взгляд, который можно наблюдать у человека, пытающегося покончить с собой.

Вторая госпитализация в этом году закончилась через три месяца, как и предыдущая. В день выписки Анна сказала: «Я теперь даже не знаю, как жить!» И это было после того, как она полгода провела в психиатрическом отделении!