Говорят, когда Дэна Сяопина спросили, как он оценивает итоги Великой французской революции, он ответил, что «рано еще итоги подводить», хотя прошло почти 200 лет. В России, в отличие от Китая, мыслят не столетиями, а годами. В Советском Союзе вся история страны начиналась только после Октябрьского переворота, а до этого, как говорил М. М. Жванецкий, «жуткие были времена – все было плохо».
В те советские годы Михаил Михайлович Сперанский если и был кому-то известен, то воспринимался какой-то доисторической фигурой, лишенной современной коннотации.
Даже при подготовке Свода законов СССР его создатели, пользуясь наработками Сперанского, замалчивали перед широкой аудиторией, чьей методикой пользовались, а специальная литература издавалась тогда небольшими тиражами[113].
Один из идеологов советского Свода Владимир Иванович Теребилов[114] рассказывал автору этих строк, как он объяснял председателю Совета министров СССР А. Н. Косыгину, кто такой Сперанский, и описывал его работы. Так что окончательно подводить итоги бурной деятельности Михаила Михайловича и формулировать его значение для российского права опять приходится как будто заново.
Право новой России еще находится в стадии активного формирования, и окончательный итог этого процесса скрыт в тумане будущих лет, если не столетий. Тем не менее некоторые соображения по этому поводу можно высказать.
Мы говорили о Сперанском как о человеке, впервые в России поднявшем флаг идеи правового государства и сделавшем эту идею фактом общественного сознания. Конечно, это относится в первую очередь к раннему Сперанскому, вместе с Александром I намечавшему грандиозные реформы.
Вскоре император от этой идеи отказался, что стоило Михаилу Михайловичу долгих лет опалы. Но после Отечественной войны и заграничных походов ее подхватили декабристы, крайне разочарованные отказом от начавшихся реформ. Они захотели с помощью оружия присягнуть не новому императору, а Конституции, проекты которой ими были разработаны. Сперанского часть из них видела первым канцлером российской республики. Как мы знаем, попытка мятежа провалилась.
До сих пор приходится слышать обвинения в адрес Сперанского в том, что он был чуть ли не идеологом декабрьского восстания 1825 г. (якобы были свидетели, но вина его не доказана). Однако это абсолютная неправда. В это время наш герой был безоговорочным адептом самодержавия.
Очевидно, что при наличии даже косвенных сведений об участии Сперанского в тайных обществах, не говоря уже об участии в подготовке мятежа, Николай I не стал бы его приближать к себе. Император, как уже было сказано, назначил его членом Верховного уголовного суда над декабристами. Положился на Михаила Михайловича и при подготовке немыслимой до того времени законодательной реформы, включая разработку Свода законов. Николай именно руками Сперанского сделал то, что всем предыдущим императорам никак не удавалось – расчистить и привести в порядок отечественное законодательство.
Важные слова по поводу клеветы в отношении Сперанского были сказаны Николаем I Модесту Андреевичу Корфу сразу после того, как последний известил императора о смерти Сперанского. Вот они: «Михаила Михайловича не все понимали и не все умели довольно ценить; сперва я и сам в этом более всех, может статься, против него грешил».
Далее император сказал: «Мне столько было наговорено о его превратных идеях, о его замыслах; клевета осмелилась коснуться его даже и по случаю истории 14 декабря! Но потом время и опыт уничтожили во мне действие всех этих наговоров. Я нашел в нем самого верного и ревностного слугу, с огромными сведениями, с огромною опытностью, с неустававшею никогда деятельностью. Теперь все знают, чем я, чем Россия ему обязаны, и клеветники давно замолчали».
Даже в годы николаевской реакции идея правового государства не умерла. Ее подхватили и пронесли сквозь годы многие правоведы середины XIX в.
На рубеже веков возникла самостоятельная правовая школа русских правоведов, создавшая несколько хорошо проработанных версий правопонимания как позитивистского, так и идеалистического толка[115].
В отличие от европейских государств, где многие вопросы решались путем естественного развития государства и общества, в России определяющей была воля императора.
В частности, стремление государя привести в порядок массив законодательства, накопленный во времена оны. Так же как в VI в. император Восточной Римской империи Юстиниан решил привести в порядок правила поведения доставшейся ему империи, Николай I поставил аналогичную задачу. И если у Юстиниана Великого основную работу осуществил Трибониан[116], то у Николая I – Сперанский, который подготовил Полное собрание законов и Свод законов Российской империи.
Кстати, в XIX веке многие исследователи называли Михаила Михайловича «русским Трибонианом». Об этом говорил и Корф, описывая вручение императором Михаилу Михайловичу Андреевской звезды. Но потом про Трибониана забыли, да и про Сперанского было не очень удобно вспоминать.
Конечно же, следует согласиться с мнением современного отечественного историка права Владимира Алексеевича Томсинова: «Не будь „Свода законов“, немыслима была бы судебная реформа 1864 года, немыслимо было бы и дальнейшее развитие российской юриспруденции»[117]. Из многочисленных теорий права российских правоведов конца XIX – начала XX вв. наиболее живучим оказался нормативистский, или этатистский, позитивизм. И в этом обстоятельстве также можно проследить итоги деятельности Сперанского.
Корни позитивизма лежат не только в удобстве формулы «закон и есть право». Во времена Екатерины II и Гавриила Державина слово «закон» было источником самых высоких чувств и умиления, предметом философских и религиозных размышлений. Однако с появлением Свода возник стержень, который постепенно стал всем в праве. Закон и право стали почти тождественными понятиями. Для властей это удобно, для многих исследователей (особенно цивилистов) – гораздо проще, для обывателей – понятнее. Между тем при таком подходе исчезает всякая связь права с такими категориями, как добро, справедливость и милосердие, что вполне устраивало как имперскую элиту, так впоследствии и большевиков.
При таком подходе мы теряем объем, обедняем суть права, дальше закона, а иногда дальше конкретного закона ничего не видим. Да, закон – это часть права, правовой системы, правовой деятельности. Но есть наука и образование, судебная практика, законотворчество, в конце концов.
В то же время Михаил Михайлович не только всегда был поклонником идеи верховенства права, но и всячески проводил ее как до 1812 г., так и после. «Проводить ее можно было разными путями: Сперанский пошел сверху; в борьбе за эту идею он потерпел крушение; с трудом поднявшись, одинокий, израненный, он не оставил дела, которое считал святым: он сузил арену своей деятельности, направил все свои усилия против одной из нескольких причин господства беззакония – отсутствия Свода и вытекавшего отсюда поголовного невежества юридического»[118].
Проделанная Михаилом Михайловичем работа и ее воплощение при жизни поражают воображение: предложения по изменению государственного управления, продолжение работы в изгнании, финансовые работы, возможность занимать государственные должности разночинцам, систематизация и в ряде случаев кодификация всего (!) российского законодательства, учреждение Госсовета, влияние на судебную систему, образование, появление юридической науки и т. д. и т. п.
Для воплощения всех идей Сперанского в период его жизни не было объективных условий.
Дворянство, недавно получившее вольность, еще только-только начавшее обретать чувство собственного достоинства, подставилось благодаря восстанию в декабре 1825 г. Как утверждал В. О. Ключевский, декабрьский мятеж не только был последним дворцовым переворотом, но и «им кончается политическая роль русского дворянства»[119].
До возникновения интеллигенции как влиятельного слоя общества оставалось еще полвека. Подавляющую часть населения составляли крепостные крестьяне, для которых слово «свобода» означало кровавый бунт, а не способ существования. Казалось, что почва, в которую Сперанский обронил семена институтов права, мертва и безжизненна.
Вместе с тем наследие Сперанского велико и многогранно, и его значение для последующих поколений невозможно переоценить, несмотря на старания его завистников. Ростки посеянных Сперанским идей упорно пробивались сквозь толщу асфальта абсолютной власти как при его жизни, так и позже. Они сохранили свою всхожесть даже во время коммунистического эксперимента. Очевидно, что, появись Гражданский кодекс в самом начале XIX в., такие институты частного права, как права лиц, право собственности, коммерческая деятельность, договоры, брак, наследственное право и многое другое, предложили бы России другие пути развития, создали бы фундамент, как сейчас принято говорить, гражданского общества.
Сегодня мы уверены, что даже во времена самодержавия Михаил Михайлович совершил невероятный подвиг, дав толчок развитию таких сфер российского права, как законодательство, образование, наука, правоприменение.