Теперь Линь Тхи Ву скользила. Все движения плавные, четкие, точные. Тело занимает свое место в пространстве, конечности оказываются там, где нужно, еще до того, как это регистрируется в сознании. И это она еще не включила систему на полную – только установила регулировку на десятке, но, когда начала двигаться, уже почувствовала себя гибкой, сильной, ничем не стесненной: пантерой, хищником, воином, божеством.

Линь скользила по первому залу бара «Самурай», на втором этаже многоэтажного жилого комплекса в районе Йенхоа. Девять миллионов человек на девяти квадратных километрах, небо задушено небоскребами, место с самой высокой на земле плотностью населения. Для того чтобы спрятаться, лучше не придумаешь. В дверях встречает голография. Женщина с европейской внешностью, бордовая мини-юбка, внушительный бюст, радушно болтает и заигрывает по-вьетнамски. Внутри полумрак, места хватит человек для тридцати, на стене картина, изображающая городской пейзаж с плотной застройкой, трехмерные голографические надписи оранжевыми, синими и красными буквами. Табачный дым, ритмичный пульс кей-попа[40] из колонок и красный неоновый круг под потолком, наполняющий пространство приглушенным светом. За стойкой бара женщина, четкие брови, кивнула Линь, когда та вошла в зал.

У стойки человек десять, мужчины и женщины, три группы. Открытые плечи, пиво, приглушенные голоса, карты; все из «Биньсыена». Две группы такие, одну не отличить от другой; третья – даже не группа, один-единственный мужчина, помятый белый костюм, волосы зализаны назад, во рту толстая сигара, смотрит крикет на гибком экране в дальнем углу. Герберт – точнее, англичанин, в прошлом известный как Герберт, – затянулся сигарой, бросил на вошедшую Линь взгляд сквозь желтоватые стекла очков и тотчас же снова обратил все свое внимание на крикет.

Линь заколебалась, подумала было о том, чтобы заговорить с ним, затем решила сперва разобраться с главной проблемой. Она направилась к лестнице за барной стойкой.

Офис наверху был оснащен лишь самым необходимым: письменный стол и стулья из коричневого фальшдерева, вдоль наружной стены выстроились мешки с песком, до уровня окна. Запах табака. Бычья Шея Буи в дальнем углу, с бутылкой пива. У его ног устройство охлаждения, рядом навалены магазины с патронами и гранаты. Бао за письменным столом, початая бутылка бренди, пелена табачного дыма, глаза зажглись при виде Линь, закрывшей за собой дверь.

Ничего не сказав, Линь села и достала сигареты.

– Я время от времени поглядывал на твою птичку, – сказал Бычья Шея. – У Барри все замечательно.

Линь помолчала, не торопясь закурить.

– Очень признательна, Бычья Шея.

Боевик кивнул.

– Ты говорила, что хочешь кое-что подправить в своей памяти, – сказал Бао.

Присутствие Бычьей Шеи, прямо за спиной, заставило Линь заколебаться. Закурив, она затянулась.

– Я здесь именно для этого?

– Все должно быть на месте. – Подождав, Бао нетерпеливо спросил: – Итак?

– Я хочу быть… быть ничем не обремененной, когда буду сражаться.

Бао ждал.

– Больше никаких стимуляторов – ни выпивки, ни лекарств. Это слабость.

Бао молча кивнул.

– Эта игра, «Добрая ссора», она у меня в голове. Я хочу ее удалить.

– Естественно.

– Меня уже тошнит от пива.

– Владельцы не упустили возможность перенести производство в пивоварни, принадлежащие китайцам. – Покачав головой, Бао отпил глоток бренди, окидывая взглядом Линь. – Замечательно, мы сможем это устроить. На нас работает великолепный Вычеркиватель. Лучший из лучших. Процедура займет несколько часов, и все то, что ты хочешь изменить, будет изменено. – Он махнул сигаретой. – Мы можем подождать, когда будет выполнена эта процедура, когда у тебя заживут раны. Неплохо будет на какое-то время заставить «Зеленый дракон» поверить в то, что банда одержала победу, и убедить полковника Пена в том, что все те, кто не пожелал покориться, мертвы или вынуждены были бежать. Эта тишина станет нашим союзником. Однако долго тянуть нельзя. Наши запасы иссякнут, люди потеряют веру, те, кому нечем заняться, разбегутся. И в какой-то момент мы перестанем быть бандой и превратимся в жалких пьянчуг, которые затаили обиду и рассказывают друг другу сказки про то, как они отомстят. Постепенно воспоминания бледнеют – мы забудем, как с нами обошлись, забудем, кто мы такие.

– Это еще не все, – сказала Линь. – Я хочу, чтобы… чтобы из меня выбросили все ненужное.

Бао застыл, глядя на нее искрящимися глазами.

– Мой наставник, – продолжала Линь. – Он удалил фрагменты своей жизни, определенные болезненные впечатления, чтобы полностью сосредоточиться на своем искусстве. На деле всей своей жизни.

– Определенные болезненные впечатления, – повторил Бао, катая языком туманность формулировки.

Линь собралась с духом.

– Семья. Друзья. Посторонний материал.

– Твой наставник, – сказал Бао, – был сумасшедшим.

– Он был величайшим бойцом из всех, кого я знала.

– Был, – кратко повторил Бао. Вздохнув, он хрустнул семечком, очищая его, после чего отправил в рот. Линь почувствовала, что он встревожен. Его взгляд, оторвавшись от семечек, быстро скользнул по Линь. – Ты не машина, Молчаливая. Человеческое существо нельзя просто взять и очистить от всего ненужного.

– Вздор! – возразила она. – С китайскими солдатами такое происходит каждый день.

– Нет, того, чего ты просишь, не делают даже с ними. То, о чем ты говоришь, – это работа мясника, а среди тех, кто на меня работает, мясников нет. Те, кто может выполнить подобную работу, похожи на создателей «Доброй ссоры». Безумные ученые, творящие чудовищ.

После похорон Линь замечала в Бао тревогу, мягкость. И ей это не нравилось.

– Чудовища, – повторила она, презрительно поднимая брови. – Чудовища. – Она указала подбородком на окно. Густой лес небоскребов. Вдалеке дым погребальных костров. – Чудовища торжествуют победу, если ты еще не заметил. Какого хрена мы тут вообще делаем, если не прогоняем этих людей прочь?

– Только не таким образом, – только и сказал Бао.

Линь начала было что-то отвечать, однако он поднял руку, и его взгляд стал твердым.

– Довольно. Разговор окончен. У тебя есть Х-37. Ты самая совершенная воин-убийца в городе.

Линь загасила сигарету.

– Этого недостаточно.