Комплекс находился под землей. Бао сказал, что они по-прежнему в Ханое, за пределами Старого Квартала, но уточнять не стал. А Линь не стала расспрашивать, потому что ей было все равно. После процедуры к ней вернулась острота зрения. Ее перевели из зала с хрéновой тучей мониторов в другую, где мониторов было чуточку меньше, и кроме них два растения в горшках. Для того чтобы ускорить процесс восстановления, ей сделали несколько уколов, чтобы укрепить организм перед предстоящей операцией, ввели нанопрепараты, которые обычно берегли для высокопоставленных китайских военных.

Травмы были очень серьезными. Ожоги не меньше пятидесяти процентов тела. Она лишилась одного глаза. Из зеркала на нее смотрела незнакомая женщина. Красная кожа, вся в волдырях, покрытая блестящей мазью, и это еще было самое лучшее. Худшим был прозрачный гипс, под которым росла новая кожа. Правая рука до самого плеча, половина головы, словно у Призрака Оперы[39], но маска прозрачная, позволяющая видеть скрытые под ней ужасы.

Трансплантацию глаза Линь сделали первым делом. Высшего качества, мастер с золотыми руками на каком-то заводе протезов в Китае. Новый глаз не был сделан специально для нее; радужная оболочка красная. Красный глаз, черный глаз, смотрящие из зеркала, замененные органы замененного человека. Сломанный нос был восстановлен; Линь попросила, чтобы его форму изменили, объяснив, что теперь, после того как Линь Тхи Ву умерла, ей нужно новое лицо. Врач оставил на переносице глубокую вмятину. Вроде бы мелочь, но это, плюс полностью лысая голова, плюс зловещий цвет глаз, который Линь решила оставить, сделали ее внешне другой женщиной.

Никакого алкоголя, никаких лекарств – строго предупредил врач-вьетнамец. Лишь обезболивающие препараты, которые он прописал. На столике рядом бутылка саке и пипетка с «ледяной семеркой». Линь выдавила в бутылку четыре капли, затем отпила большой глоток. При этом наблюдая за собой. Сияние разлилось по всему ее телу, притупляя боль в конечностях, коленях, плечах. Особенно в грудине. Именно туда был вживлен имплант, похожие на щупальца осьминога волокна, запрограммированные разрастись по всему телу, подключаясь к нервной системе. Артроскопическая хирургия, операция выполнена машиной со стальными конечностями, врач лишь стоял рядом и наблюдал.

– Вы ничего не почувствуете, – заверил он и нажал кнопку. Не успела Линь трижды моргнуть, как отключилась под действием анестезии.

Линь почувствовала все. Когда она проснулась, зуд, который нельзя почесать, твою мать, где-то глубоко внутри, словно в костях, словно Х-37 обосновался у нее в организме. Острое жжение, каждые несколько минут. Напомнившее ей то, как ее на пляже искусали за ноги синие мошки, когда она была еще маленькой; тогда она плакала, рыдала от обжигающей боли до тех пор, пока Кайли не положила ее в горячую ванну.

Из зеркала на Линь смотрел красный глаз. Дорогущий. Твою мать, Бао потратил на нее целое состояние. Сихан, система, восстановление. Никто другой не мог даже надеяться на то, чтобы получить все это. Это какая-то бессмыслица; Линь смыла стыд еще одним глотком из бутылки.

Из зеркала на нее смотрели черный глаз и красный глаз. Стараясь сплавить этого двойника в отражении с женщиной во плоти и крови, стоящей здесь. Два незнакомых человека.

Линь отпила еще глоток. От выпивки никакого шума в голове, сияние «ледяной семерки» уже начинало тускнеть. Линь раздраженно отставила бутылку.

Обрывки воспоминаний о нападении. Линь не пересматривала эту запись в потоке памяти. Но осколки проникли глубже, заставляя вспомнить то, что ей хотелось бы запрятать поглубже.

…Фыонг, купающаяся в ореоле света, на губах зарождающийся крик, проникнутый ужасом…

…она сама тащится в ванную, падает в полную ванну…

…уцелевший глаз широко раскрыт, безотчетный ужас при виде того, как предплечье отделяется и падает на белый фаянс…

…о господи, когда с орангутанга содрали шкуру, освежеванная туша стала похожа на щуплого человека с покрытой язвами кожей, а здоровый глаз Брата Москита бешено вращался в глазнице…

…мрак, сознание угасает и возвращается, на сетчатке пульсируют тревожные предупреждения от медицинской системы, непрерывный поток медицинской информации, проследить за которым Линь не может, голоса, голоса людей, находящихся в квартире. Все частицы Линь сосредоточены на боли, на чувстве того, будто ее сжигают живьем, – и ей приходится прилагать все силы, чтобы не закричать, вместо этого вцепиться зубами в здоровую руку, жалобно всхлипывая, во рту кровь; если в ней и были какие-то слезы, все они бесследно испарились при взрыве. Она пытается включить воду, тычет вслепую в панель управления, разбивая кнопки. В отчаянии еще глубже впивается зубами в руку, но тут из душа льется вода, ее одежда промокает, блаженная прохлада на лице, на руках…

Дверь в комнату открылась, и вошел Бао.

– Готова? – спросил он, глядя на бутылку на столе.

Взяв лежащую рядом с бутылкой бамбуковую шляпу, Линь осторожно водрузила ее на голову. Шляпа прикрыла гипс, красные шрамы от ожогов, оставив только нижнюю половину лица. Затем Линь надела крестьянскую рубашку с длинными рукавами. Бедная женщина, затерявшаяся в толпе: безликая.

– Готова.

– Ты уверена? – тихо спросил Бао.

– Бао…

– Знаю. – Он кивнул, мысленно рассуждая сам с собой. – Я все знаю.

Открыв перед Линь дверь, он вышел из комнаты вслед за ней.