Открылась вторая дверь ее кабинета; дядя Бао бесшумно проскользнул внутрь. Он уселся в углу, вне поля зрения Герберта, в тени, так, что видны были только кончик его сигареты и блеск глаз.

– Продолжайте, – сказал Бао, словно он слышал весь предыдущий разговор. Впрочем, может быть, и слышал – дверь в его комнату была тонкой.

Линь подлила Герберту бурбон.

– Итак, Герман Гебб начинает работать на заказчиков в полную силу, отныне твоя фальшивая линия памяти заполнена введенными в нее ощущениями. Ты сбит с толку – Герман сбит с толку, – однако платят щедро. Германа оторвали от какой-то нудной кабинетной рутины, которую для него выдумали, он наслаждается новой работой в экзотической стране. К тому же в моральном плане он гораздо гибче тебя. Герман доведет работу до конца, после чего исчезнет.

– Хорошо, мисс Ву, я вижу, к чему вы клоните, – сказал Герберт. – Но сейчас речь идет уже не об алиби, речь идет о раздвоении моей личности. Вы говорите, что Герман сидел там, считая себя другим человеком, с совершенно другой личной историей. Но это какая-то бессмыслица!

– В том-то все и дело. Личная история одна и та же. В конце концов, у вас абсолютно одинаковая внешность. Воспитание и обучение Германа списали с тебя, минус связь с Раймондом Чаном. Только лишь другое имя… а несколько лет назад начинается новая линия времени для Германа – унылые офисные будни. Полагаю, также были добавлены кое-какие бурные впечатления – для обеспечения необходимой моральной гибкости. Но по большей части различия между вами были сведены к минимуму. И вот наконец эта выдуманная личность становится реальной. Теперь этот человек как Герман работает во Вьетнаме над «Доброй ссорой». И уже ты, Герберт, становишься выдумкой: придуманная линия времени англичанина, который отрывается по полной во Вьетнаме. Ты не был собой, Берт, на протяжении нескольких недель, а то и месяцев. Твоя жизнь была вымыслом, записанным в память. Что касается Германа: никому нет никакого дела до того, что он сбит с толку, что он не сразу откликается на свое имя, что у него есть какие-то предчувствия о другой прожитой жизни. Он ведь шизофреник, правильно? Не совсем раздвоение личности, но это означает неспособность понять, где реальность, это означает звучащие в голове голоса, спутанные мысли, галлюцинации.

По мере того как Линь говорила, Герберту становилось все более неуютно: сначала он загасил сигарету, затем потер руки и, наконец, закурил снова, глубоко затянувшись. Бао сидел в углу, неподвижный, безучастный.

– Вот это нашли в твоих вещах в гостинице. – Линь достала из кармана прозрачный пузырек с маленькими белыми таблетками. – Клозапин. Сильный нейролептический препарат. Странное совпадение, что и ты, и Герман страдаете шизофренией.

– Но у меня нет никакой шизофрении.

– Разумеется, нет, – донесся из угла голос Бао. – У тебя сильное повреждение головного мозга, вызванное частыми обширными стираниями памяти, что, в частности, проявляется симптомами, схожими с шизофренией. Проблема вот в чем: на самом деле это не клозапин.

Линь удивленно посмотрела на него, как и Герберт.

– Лечение синдрома посттравматического расстройства достаточно простое. Всякий раз, когда у бывшего солдата возникают воспоминания из прошлого и он выныривает из кошмарного сна со свежими образами войны в сознании, он принимает препарат, который называется дзета-блокатором. Воспоминания, образованные в данный конкретный момент, рассасываются. Выглядит все изящно: всякий раз, когда человек вспоминает что-то о войне, возбуждаются нейропути, содержащие это воспоминание. И дзета-блокатор запрещает использовать эти нейропути впредь.

– Похоже, вы многое знаете об этом препарате, – сказал Герберт, стараясь этими словами успокоить свои нервы.

Но Бао продолжал, словно ничего не услышал:

– Происходит вот что: врач говорит Герману принимать по одной таблетке, как только у него возникнут «чужие» воспоминания, как только он растеряется и забудет, кто он такой. Если это дзета-блокатор, всплывающие воспоминания стираются. Далее Герман полагается на свою экзопамять, которая должна рассказать ему правду о его прошлом, однако правда эта состряпана китайцами. Все просто.

– Все просто, – повторил Герберт так, как будто ничего простого на самом деле не было.

– И нельзя сказать, что речь идет о чем-то неслыханном, – добавила Линь. – Некоторые люди по каким бы то ни было причинам хотят изменить свою жизнь. Если денег у них достаточно, они делают пластические операции и подправляют свою память, после чего начинают новую жизнь.

– Но те воспоминания, которые стирал Герман, – это же мои воспоминания, мое прошлое!

– Совершенно верно. А ты в последнее время не терялся в мыслях, Герберт? У тебя не случалось провалов в памяти? Друзья, оставшиеся дома, не спрашивали, почему ты подолгу пропадаешь?

Англичанин провел рукой по волосам. Теперь они были частично гладко зализаны, частично болтались обмякшими кудрями.

– Я тут еще кое о чем подумала.

– Дело подходит к тому, мисс Ву, что у меня, наверное, больше нет желания выслушивать новые откровения.

– А придется. Через секундочку. Но сначала: скажи, ты совершенствовался? В физическом смысле?

– Ну да, – подтвердил Герберт. – Разумеется. У меня есть импланты. Плечи, бедра, колени – что неудивительно для человека моего возраста.

– Китайские?

– Дорогая моя, какой смысл быть богатым, если ты не позволяешь себе все самое лучшее? Разумеется, китайские. И еще: перед тем как отправиться в Ханой, я также пропаял свою грудную клетку, а еще очистил нанопрепаратами внутренние органы, сбросив несколько лет со своего организма, чтобы быть крепким и здоровым, направляясь в зону боевых действий.

– Значит, ты сильный. Возможно, достаточно сильный, чтобы оторвать человеку голову от тела.

– Ну, я… даже не знаю.

Линь и Бао молчали. Ерзая на стуле, Герберт жадно курил до тех пор, пока сигарета не догорела до фильтра.

Наконец Линь сказала:

– Выпей еще, Берт.

Герберт не стал спорить, а с обреченным видом залпом выпил бурбон. Закашлялся, ставя стакан на стол.

– Сейчас я отправлю тебе одну картинку. Двое наших товарищей, застрелены и забиты до смерти. Обоим выстрелили в живот из пистолета вот такого типа. – Взяв один двуствольный пистолет, Линь направила его на Герберта. – Ты был там один, ты единственный зашел и вышел. Квартира на третьем этаже, глупо думать, что кто-то вскарабкался снаружи по стене, порвал Змеиную Голову и Синего Штыря в клочья, после чего таким же образом спустился вниз. Причем, проделав все это, тебя и пальцем не тронул. Эти люди заявились ко мне домой, отрубили ногу моей подруге; затем они заманили нас в засаду; они даже не пытаются скрыть, кто они такие. Действуют в открытую, нагло. Нападение на конспиративную квартиру в духе долбаных ниндзя? Нет. Нет, Герберт, единственный разумный ответ – это сделал ты. Сделал это, и ничего не помнишь. Эти люди вселили в твое сознание психопата.

Линь зажгла новую сигарету.

– А вот присутствующий здесь Бао с этим не согласен. Он не верит в то, что такой мягкотелый зоофил, любитель козлов, как ты, может просто так взять и оторвать человеку голову. Ну а я начинаю думать иначе. Пока что я еще не определила, как и что, но, сам знаешь, бритва Оккама[30] и все такое. Дело в том, Берт, что я женщина азартная, и я ставлю на то, что твое второе я, Герман, гораздо опаснее, чем нас пытались убедить. Раймонд Чан был убит выстрелом в живот из похожего оружия. Я ставлю на то, что это был вот этот пистолет и убил Раймонда ты.

– Нет! – воскликнул Герберт. Резко, сверкнув налитыми кровью глазами. – Раймонд был моим лучшим другом!

– Да, – произнесла Линь уже мягче. – Да. Этот момент не совсем сходится. Зачем создавать вторую личность, чтобы убить Раймонда, когда это можно было бы значительно проще сделать собственными руками? На этих тридцати шести улицах может произойти все что угодно; какой-то иностранец перестарался с выпивкой, его находят мертвым – здесь никто и глазом не моргнет из-за такого.

– Совершенно верно, – согласился Герберт, хватаясь за эту спасительную мысль. – Совершенно верно!

– Однако когда мы изучим пули, извлеченные из наших ребят, думаю, они совпадут с этим пистолетом. – Линь положила пистолет на ладонь, так, что лучи утреннего солнца упали на рукоятку из слоновой кости, на блестящую сталь стволов. Самое яркое пятно в комнате, центр притяжения. – Итак, кто-то проделал с тобой такое, Герберт, хотя я еще не знаю зачем. И вот теперь те же самые люди долбают нас.

В Герберте что-то изменилось. Пробежавшая по сознанию рябь, изменившееся выражение лица. Он снова провел рукой по волосам, снова прилизав их, выпрямился на стуле, и внезапно Линь увидела, какие же у него широкие плечи. Голос его прозвучал хрипло, грубо:

– Да? И что теперь?

– Ты убил двух наших людей, – просто сказал Бао.

За этим заявлением последовала тишина. Линь накрыла рукой пистолет 45-го калибра, лежащий на столе.

– Вы меня убьете? – спросил Герберт. Не с мольбой, не со страхом. Обреченно, словно вентилируя мысль, пришедшую ему еще тогда, когда его сегодня утром запихнули в машину.

Линь, не зная ответа, ждала, что скажет Бао.

– Нет, – наконец ответил тот. – Если это действительно так, ты соломенная собака, изготовленная богами памяти. Нет.

Герберт облегченно выдохнул, однако в его плечах сохранилось напряжение.

– Но… – Бао помолчал, глядя ему в спину. Герберт, в свою очередь, смотрел на Линь, словно ее лицо могло сообщить ему, что скажет дальше Бао. – Ты заплатишь. Компенсацию родственникам обоих наших товарищей и компенсацию нам. Мы найдем истину, выясним очертания всего этого. И не с помощью техников. Мы пригласим Вычеркивателя, лучшего из лучших. Он вытянет из тебя все твои линии времени и повесит их на стену, чтобы я смог на них взглянуть. И тогда я назову цену.