Толкнув дверь, Линь покинула удушливый ночной воздух и бесконечные арии клаксонов мопедов и оказалась в прохладе «Тадиото». Маленький местный бар. Крошечные деревянные столики, сдвинутые вплотную, официанты в белом, вечно ошибающиеся с заказами, лучший виски на тридцати шести улицах. Линь усадили за столик на одного в глубине зала, лицом к стойке, так, чтобы была видна входная дверь.
Табачный дым, пьяные голоса, звон стекла, одни вьетнамцы, за исключением столика с четырьмя индусами, со смехом поедающими оливки.
– Phở, – сказала по-вьетнамски официанту Линь. – Виски. Пиво. Пепельницу.
Тот недоуменно заморгал, то ли расслышав заказ, то ли не расслышав, и, неспешно вернувшись к стойке, завел разговор со стоящей за ней девушкой. Атмосфера расслабленности, улыбающиеся лица – все это благодаря взаимопониманию с «Биньсыеном». Благодаря какой-то сделке между Бао и владельцем бара, в подробности которой не была посвящена даже Линь.
Кстати, о смехе и болтовне – они заметно утихли. Подняв взгляд, Линь увидела пожилого мужчину, ухоженная седая бородка, очки с толстыми стеклами в черной оправе, белая сорочка с расстегнутым воротником, шелковый шарф горчичного цвета, один раз обмотанный вокруг шеи. Хозяин, Куи. Он обвел взглядом посетителей, кивая знакомым.
Несколько недель назад Куи подсаживался к Линь. Пил вместе с ней хороший виски. Он просто хотел поговорить о мире вокруг Вьетнама. О Лондоне, где когда-то жил. Еще Куи очень хотел, чтобы Линь рассказала про Австралию. В какой-то момент он сказал, глядя на нее глазами, остекленевшими от односолодового виски:
– Есть две разновидности изгнанников, Линь. Те, кто упорно верит в иллюзии новой страны, и те, кто одержим тем, что осталось позади.
Линь хотела было сказать, что она не принадлежит ни к тем ни к другим, но заколебалась, неуверенная в том, где правда. Затем подходящий момент прошел, и она полностью сосредоточилась на выпивке.
И вот теперь старик сидел на высоком стуле из светлого дерева у окна, выходящего на улицу, лицом к посетителям. Откашлявшись, он заговорил на безукоризненном английском. С закрытыми глазами его можно было принять за ведущего Би-би-си, рассуждающего об искусстве.
– У меня есть одно старое стихотворение, которое я хотел бы вам прочитать. – Куи усмехнулся. – Видите ли, я старый человек и посему склонен верить в то, что в прошлом все было лучше, и отказываться присматриваться к настоящему, чтобы не убедиться в своей неправоте. Стихотворение называется «Символы любви».
Он отвел взгляд от собравшихся в баре и начал, тихо и отчетливо:
Я дам тебе моток колючей проволоки,
Виноградную лозу современной эпохи,
Ползущую вверх по нашим душам, —
Это наша любовь, возьми ее, ни о чем не спрашивай!
Я дам тебе бомбу в машине,
Бомбу в машине, взрывающуюся на многолюдной улице,
На многолюдной улице, разметав мягкие ткани и кости.
Это наш праздник, неужели ты не понимаешь?
Я дам тебе двадцать бесконечных лет,
Двадцать лет, семь тысяч ночей артиллерийской канонады,
Семь тысяч ночей артиллерийской канонады, убаюкивающей тебя.
Ты уже спишь или еще бодрствуешь?
В гамаке, раскачивающемся на двух разбитых шестах,
Седые волосы и бакенбарды, свидетельство прошедших пятнадцати лет.
Полная луна тонет в зловонной кровавой реке,
Откуда никогда не взойдет солнце.
Я по-прежнему здесь, милая, символов любви так много —
Стальные кандалы, чтобы надеть их, мешки с песком вместо подушек,
Бамбуковые палки, чтобы почесать спину, пожарные брандспойты, чтобы омыть лицо.
Как нам понять, какой подарок послать друг другу,
И как долго ждать, когда мы насытимся?
И, наконец, я дам тебе гранату со слезоточивым газом,
Слезную железу современной эпохи.
И слеза, ни печальная, ни радостная,
Омоет мое лицо, пока я жду.
В зале не было никакого движения, если не считать дыма, лениво струящегося от множества сигарет. Тишина продолжалась еще несколько мгновений, до тех пор, пока кто-то не захлопал, и остальные присоединились к нему. Впрочем, если задуматься, не то стихотворение, чтобы прийти в восторг. Поэтому аплодисменты быстро затихли, и вернулась тишина. За столиками не знали, как возобновить разговор, не могли вспомнить, о чем шла речь.
Мягко улыбнувшись, поэт Куи встал со стула. Кивнув Линь, он беззвучно показал губами: «Рад тебя видеть». Та кивнула в ответ. Пожилой поэт покинул зал, медленно, размеренно, через дверь за стойкой.
Линь только приступила к фо-бо – который ей пришлось ждать так долго, что у нее хватило времени пропустить два круга виски и пива, – и успела жадно хлебнуть первую ложку восхитительного бульона, когда на сетчатке замигало тревожное сообщение.
«Змеиная Голова Тран».
И только. Имя, сияющими красными буквами. Ни разъяснений, ни какой-либо информации. Тран ранен, тяжело. Улиточный имплант автоматически разослал сигнал о помощи всем людям «Биньсыена», находящимся поблизости. Печально взглянув на фо-бо, Линь напоследок еще раз вдохнула аппетитный аромат, вздохнула и бросила глиняную ложку в бамбуковую миску.
Обслуживающий персонал бара даже не заметил, как она выскочила на улицу.