Ну на чем бишь я остановился? День похорон, все дела. Бесчувственность и полное опустошение.

Умыл еблище холодной водой, стою, смотрю на себя – как пыльным мешком стукнутый, и даже еще немного пьяный. В зеркале отражались ржавые трубы позади – как-то она соседей залила, пришлось стену ломать, да так мать с этим ничего и не сделала.

Ну и вдруг пришло мне в голову: я ведь один ей бабло не посылал. Юрка ее содержал, по факту-то, да и Антон чего-то подкидывал, а я ни копейки за последние семь лет не дал, и вообще мне глубоко однохуйственно было, что там она.

И не скажу, что благие дела я все это время не делал, я матерям друзей своих фронтовых помогал больше, чем своей да родной.

Теперь кончилось все. Вот оно, чувство финала моих каких-то с матерью отношений, у меня появилось. Не сильно грустно, но как бы завершено – закрытая книга, ты дочитал ее до конца, и она закончилась именно так. И больше уже нечего поделать – за что купил, за то продал, сыграна пьеса, актеры поклонились, зрители расходятся в буфет и покурить.

Вышел посвежее – с этим чувством невосполнимой, но не слишком тяжелой утраты. Антон отстранил меня, зашел в ванную, достал из пакета бритвенный набор.

Юрка базарил по мобиле, походу, проблемы какие-то решал. Я вернулся на кухню, сказал девчушке:

– Я тебя вечером заберу. Мы сейчас в церковь, потом в ямку копать, потом в рестик.

Она посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на гроб.

– Она не религиозная была, – сказал я. – Ни одной иконы в доме. Я в Бога верю, знаешь. Я думаю, он защищает меня.

Тут мне вдруг показалось, на самую секунду, что она скривила губы, вроде как в насмешке. Но, подумал я, может все ненадежный утренний свет.

– Ну и принято так, опять же, – добавил я. – Пусть душа ее успокоится. Бог простит ей все ее прегрешения.

Тогда насмешка на ее лице стала более явной, но практически тут же исчезла.

– Посидишь?

Она кивнула.

– Говорить ты не хочешь, да?

Она покачала головой.

Зашел Юрка. Он сказал:

– Ребятки мои едут. С гробом помогут и все такое. Рестик тут мы недалеко сняли.

– Ты надежда и опора нашей семьи, Юрец-огурец. И для меня тоже постараешься?

Он смотрел на меня, зрачки казались нормальными, и это уже выглядело непривычно.

– Да, – сказал он. – Я постараюсь. Но ты уж береги себя.

Вышел Антон, хорошо выбритый, почти не помятый, аккуратный. Он завязывал галстук не глядя, я вот так не умею.

– Познакомишься с моей женой, – сказал он.

– Ты бы хоть карточку послал.

– Не хочу, чтобы у тебя была ее фотография.

– Конечно, я ж буду на нее дрочить теплыми южными вечерами.

Он не скривился, и ухом не повел, как говорится, смотрел на меня некоторое время, потом сказал:

– А. Ты шутишь.

– Нет, – сказал я. – В жизни серьезней не бывал.

Девчушка встала и бесшумно прошла мимо нас. Она вернулась в большую комнату, снова залезла в шкаф и закрыла за собой дверь.

– Ну ты помнишь! – крикнул я. – Зайду за тобой.

Антон сказал:

– Если она жила здесь давно, возможно, ее знали соседи. Мать могла представлять ее как свою племянницу. Нужно спросить.

Первым приехал Толик, охранник Юркин – вечно недовольный, бухтящий по поводу и без, мастер спорта по какому-то азиатскому единоборству. Я вот всегда думал: зачем им эти КМСы и МСы – убивают-то их не врукопашную, а кладут, как это удобно, автоматной очередью.

Зачем деньги тратить, да еще и слушать, как Толик на погоду жалуется?

Мы с ним пожали друг другу руки, он спросил, как мне Заир.

Я сказал:

– Жарковато.

Он сказал:

– Что, дома дел не нашлось?

– После Хасавюрта?

Толик отвел взгляд, он-то и до и после Хасавюрта в Москве сидел, деньги делал на паранойе братика моего. Его право – осудить не могу.

Толик привез Анжелу – девицу Юркину. Он мне о ней писал. Певичка ресторанная, познакомились они полгода назад. В общем, Анжела эта – просто прелесть, второсортная исполнительница хитов Алены Апиной.

Улыбчивая, кудрявая деваха с коровьим карим взором и острыми скулами неудачливой модельки. Она была ярко, не в тему накрашена и широко улыбалась, говоря:

– Какое горе! Так вам сочувствую! Привет, привет!

Ну, мне это сразу понравилось – девчонка пышет радостью от того, что живет эту жизнь, и смерть какой-то алкашки на краю Москвы не может испортить ей настроение. Это правильно, ну, во всяком случае, это честно.

Анжела тут же бросилась жать мне руку двумя своими маленькими лапками.

– Мне Юрочка столько о тебе рассказывал! Что ты герой, и все такое!

– Ну, я герой. И все такое. Да и с тобой брательнику повезло, смотрю.

Она засмеялась. Несмотря на то что красилась она ярко и болтала много, шалавистой не выглядела, скорее пустоголовой. Как-то я сразу подумал, что мы с ней подружимся. Она первым делом вывалила мне, что ее прабабушка была цыганкой, поэтому у нее есть гадальные способности, а еще ее подружка недавно уехала в Америку.

– И я так плакала.

Ну, за спиной у нее стоял гроб с нашей мамкой, но это мало Анжелу волновало.

По заходу в ванную она скривилась.

– Как тут влажно!

Юрка все время держал ее к себе поближе, как неразумное дитя или маленькую собачку. Я прошептал ему:

– И правда красоточка.

– Ну да, – сказал Юрка.

Кажется, он гордился своим приобретением. Анжела захотела глянуть большую комнату, но Антон встал перед дверью.

– Нет, – сказал он. – Там бардак. Помойка.

– Ладушки, Антоша, – сказала она. – Не ругайся.

– Я не ругаюсь.

– Вот и хорошо! Юрочка, а когда квартирку загнать-то можно будет?

– Минимум – через полгода, но все равно налог большой выйдет. Посмотрим. Может, пока сдавать будем.

– Ремонт надо делать, – сказал Антон.

А я подумал: в Заир бы, который теперь Конго, обратно – в Сердце Тьмы. Подальше от вот этого вот всего. Только приехал, и уже надоело. Без этих вот всех квартир, нотариусов, ремонтов. В этот момент как раз таки затосковал. Я, мол, искатель правды, приключений, золотых песков, свободных гор и удивительных африканских паразитов, но понятия не имею, что делать тут, в Москве – скучно, муторно, и все ненастоящее, а какое-то проходящее, временное, как сон.

Дальше все эти ребятки приехали Юркины, при оружии и с мутными глазами, потом агент прикатил, нерадостный в праздничный день. Квартира заполнилась народом, стало душновато.

– А жена твоя где? – спросил я у Антона.

Антон посмотрел на меня, мне показалось, что он засыпает на ходу.

– К церкви подъедет.

– Хорошечно. Поздравляю, кстати.

– Спасибо.

– Она милая, как Анжела?

– Нет. Она не такая. Хорошо, что она не такая.

Ну, суть да дело, гроб закрыли, пока временно, вынесли, в катафалк погрузили. Помню, как Анжела то и дело охала, пока мы несли гроб по ступенькам.

Она говорила:

– Уронить покойника очень плохая примета! И еще, если глаза открыты. Если он смотрит – на тот свет зазывает.

Мне вспомнилась блестящая полоска под мамкиными ресницами.

– Да нет, – сказал я. – Нормальные приметы. Бывает, роняешь их или глаза открываются. Но человека там уже нет. Это не страшно.

Анжела захлопнула рот, я услышал, как зубы ее клацнули. А потом она сказала просто и искренне:

– Прости меня. Я не подумала!

– Да ничего, подруга, – сказал я. – Бывает.

У катафалка еще покурили. Анжела то и дело брала у Юрки сигарету, затягивалась. Она говорила:

– Хочу бросить, потому что от этого цвет лица портится, а тем более – голос. Но я не могу! Чуть разнервничаюсь, и все.

– Все, все, – сказал Юрка, отдав ей пачку сигарет. – На, кури.

Только помолчи. Ну, я так понял.

Она к нему жалась и одновременно будто побаивалась. Юрка мне так рассказал, что он ее приметил в каком-то рестике, она пела песню про узелки, ну, знаешь, те, которые завяжутся, а потом развяжутся. Была красивая, и голос такой звенящий-звенящий. Ну, словом, он ее в тот же день к себе и увез. Юрка, конечно, писал, что у них типа романтика. Думал, купилась на глаза печальные и кудри есенинские. Но мне-то ясно было то, чего Юрка про девочек своих никогда не понимал – боялись они отказывать ему. Не потому, что такой уж он был отбитый – девочек своих Юрка не обижал. Просто и им проверять, что у него в голове, не очень хотелось.

О нем характерная ходила слава из-за того, что в гостинице с шалавами он в номере первым делом жучки искать начинал. В общем, видели бабы, что он подтекает от напряжения и при оружии. Дешевле ноги раздвинуть.

Анжела, впрочем, продержалась долго, может, за счет особенной своей пустоголовости.

Юрка как-то долго топтался, словно бы и ехать не хотел. Помню снег на его ботинках дорогих, липкий. От снега дорогие ботинки становятся как дешевые, а дешевые – вообще как говно. Юрка мерз. Мы-то в берцах с Антохой были. А Юрка надел чего покрасивее, подороже. Нос его стал красным. Антон подтолкнул его в спину:

– Простудишься.

Как в детстве. Только домой возвращаться не надо было – надо было лезть в дорогую машину и ехать хоронить мать.

– Давай-давай, – сказал Антон. – Ты полезай уже в тачку. Трогаться пора.

Я прошептал Юрке:

– Трогаться пора, да, только вон Антоха тронулся уже, да?

Что-то вдруг мне понятно стало, что Юрке тяжелее нашего.

Ехали недалеко, а церковка на Митинке такая маленькая, снежно-белая, с темными куполами и большим, жизнеутверждающим крестом.

Ну, народу немного было – большего и не надо. Я увидел церковку из машины – и как-то мгновенно понял снова, что я в России, как будто только что во Внуково приземлился.

Анжела ткнула меня локтем в бок.

– Вить, а Вить, а Виктор это по-латински победитель.

Я сказал:

– Ну да. Победитель по жизни.

– Поэтому ты воин.

Я сказал:

– Ну, из Афгана ушли, из Чечни ушли, и даже бедняжка Мобуту в сентябре дубу дал.

Я помолчал, а потом добавил:

– Но знаешь, что я думаю? В войне главное не победа – главное участие.

И я засмеялся, и я так смеялся, что Толик отвернулся от нас и забормотал себе под нос некое критическое замечание. А я смеялся и смеялся, пока Антон не сказал:

– У меня с собой феназепам. Как раз на этот случай взял.

Я отсмеялся, вытер влажные глаза.

– Вы не понимаете. Это самая смешная шутка, потому что она болезненная. Как все реально смешные шутки.

Анжела погладила меня по плечу.

– А знаешь, – сказала она. – Анжелика значит «ангельская». Меня вот мама Ликой называет.

Вышли, а небо пасмурное было, и ветер такой холодный дул.

Анжела сказала:

– Юрочка, а ты думал когда-нибудь, что снег – это дождь, только замерзший? Значит, у нас, как в Тае, есть сезон дождей.

– Ну да, – сказал Юрка и кивнул ребятам, вылезшим из сопровождающей бэхи. – Выгружайте.

Жена брата моего стояла у церкви – все чин по чину, юбка длинная, пальто черное, платок повязан – но девица в сапогах на высоких-высоких каблуках. Антон подошел к ней, взял за локоть, привлек к себе, что-то прошептал. Она кивнула.

– Как зовут-то? – крикнул я.

– Арина, – сказала Анжела. – А он тебе не сказал?

– Не сказал, – ответил я. – Мне вообще Юрка написал, что женился Антоха. Приколись, скотство какое?

– Она красивая, – сказала Анжела и облизала губы, стянув с них краску языком – рот стал как зацелованный, и Анжела принялась рыться в сумочке. – Только злая.

– Да?

– О да!

Антон потянул Арину к нам, она уперлась на пару секунд, а потом все-таки застучала каблуками по расчищенному асфальту.

– С характером дамочка, – сказал мне Юрка. – Осторожней с ней.

– Добро.

Подошла она к нам, на меня и не взглянула. Спросила, когда обряд будет.

– Таинство, – сказал Юрка. – Не обряд, а таинство.

Явно не нравилась она ему. У Арины было точеное, резкое, стервозное лицо – и кошачьи, грешные зеленые глаза. Роковая женщина, конечно. Из-под платка выбивалась рыжая прядь – и я опять подумал о волосах матери моей.

Антон ее не выпускал, и мне вспомнились строчки из письма Юркиного: «А на Лужковом мосту повесили они замок, но, я думаю, он б на шею ей замок хотел повесить».

Высокие отношения, короче. Вот такие страсти, оказывается, кроются в топком, холодном и вязком веществе Антонова мозга.

Дальше в церковь зашли, и отпевание, как мне показалось, очень долго шло. И в какой-то момент мне стало плохо. Не от чувств, а как бы словно густая тьма наполнила голову, словно и свет сам собою утоп – правда как бы потемнело, и отдельные огоньки свечей только ярче смотрелись.

Ну, подумал я, это психи в голове – все-таки мать хороню. Вдруг понял, что всем тут дурно, и даже голос священника иной, чем обычно, то ли в ушах у меня, то ли правда. Но батюшка хороший – все он до конца довел, не сбился ни разу.

А я глядел на нее, на венчик у нее на лбу, и мне почему-то казалось безо всякого обоснования, что на него сейчас искра западет, и он загорится. Глупость, а неприятно.

Чтоб отвлечься – глянул еще на Арину. Антон так и держал ее за локоть, близко-близко к себе, а она из злого упрямства глядела прямо на упокойницу нашу.

Ну, честно скажу, когда к гробу подошел – чмокнул мать в холодные губы без любви, без отвращения – с одним желанием выйти на улицу и глотнуть воздуха. Не подумал даже о том, что в последний раз ее вижу – не прочувствовал важность момента.

На улице стало легче – почти мгновенно. Мы с Юркой первыми вышли.

– Ну вот, – сказал я. – Проиграли Антохе Киборгу.

Юрка кивнул, потом сказал:

– У меня ботинки промокли.

– Ну пошли купим где-нибудь, пока суть да дело. Ты ж богач.

– Да нет, пошлю кого-нибудь, – ответил Юрка небрежно.

Вышла Анжела, развернулась к церкви, перекрестилась, поклонилась, платок стянула и подбежала к нам.

– Юрочка, я у батюшки спросила! Он говорит, бывает, что такое ощущение нападает, когда дышать невозможно!

– И что это значит? – спросил Юрка. – Что грешница она невозможная?

– Нет, – сказала Анжела. – Что душно просто, а на улице холодно, и от контраста температур в голове мутится. Он очень умный батюшка! Видишь, не стоит нам за ее душу переживать.

– Да уж, – сказал Юрка.

– Давайте уже закопаем стюардессу, – сказал я.

– Она стюардессой была? – спросила Анжела, и я засмеялся, а Юрка дернул меня за руку.

– Нельзя смеяться.

– Ну да. Ничего смешного.

Анжелка-то чуть повыше Юрки, да еще и на каблуках, и я вдруг понял, что это забавно выглядит. Она наклонилась к Юрке и прошептала (но так, что я услышал):

– А ты потом в ее могиле будешь людей хоронить?

Юрка прикоснулся пальцами к ее губам, обтер помаду о носовой платок, потом сказал мне:

– Так-то кладбище закрытое – только к родственникам. Но она мне говорила, что в дыру под Воскресенском, откуда она вылезла, возвращаться не хочет, что ненавидит там все. Ну я и решил, что здесь ее устрою.

– А как?

– Ну ты наивняк. Как и с праздниками. Бабло побеждает зло.

Анжела хихикнула в кулачок, но совсем тихонько. Потом, ну, понесли стюардессу – закапывать. Гроб мы втроем несли, плохое дело – родственники не должны никогда нести, но вдруг в момент показалось, что так правильно – всем нам троим показалось. Могильщики смотрели на нас странно, ну еще бы – вопиющее нарушение этикета долины царей.

Я и сам не знаю, почему так поступил. Я первый за гроб схватился, подумал, может, носил часто – привычка.

Да нет – автоматизм какой-то. Просто не мог не сделать этого.

Ну, я себя утешал: в общем, а почему нет – мы сыновья ее. Она нам жизнь дала, мы ее провожаем. Правильно все, пускай и не принято так.

Правильно, да неправильно. Словно черт меня дернул нарушить установленный порядок, тысячелетием проверенный алгоритм. И, когда оглянулся я на Юрку с Антоном – у Юрки взгляд был такой: не понимаю, что я делаю. И только Антон шел, как ни в чем не бывало – словно ничто из этого не имело значения.

А когда я землю на гроб кидал, то и вовсе не знал, что сказать. Сказал:

– Ну, спасибо тебе, что живу эту жизнь. Наверное. Свидимся, родная.

Юрка стоял подольше, а Антон подвел к краю могилы свою благоверную – снова ее за локоть взял и не отпускает, и смотрит в черноту земли. И, когда горсть взял, пришлось и ей наклониться с ним.

Ну а потом все – вот и сказочке конец, всем сказочкам такой конец.

Юрка сказал:

– Пока простой крест пускай постоит, потом будет памятник.

– Денег отсыпать тебе? – спросил я. – На памятник.

– Не надо, Вить.

– Пусть даст денег, – сказал Антон. – И я дам. Нечестно это.

Засобирались в ресторан, а я сказал:

– Я еще к Сереге зайду.

– Это друг твой? – спросила Анжела.

– По Афгану.

– Я так и поняла.

– Она само очарование. Давай, Юрец, накалякай адрес мне – я доеду.

– Мы подождем.

– Не надо, друзей надо в спокойствии посещать.

Ну, помялись они и уехали, бумажка с адресом легла в карман ко мне. Пошел купил гвоздик, сходил к Сереге, от снега все почистил, насколько это руками можно, поболтал с ним, да двинулся. На обратном пути к матери опять зашел – хоть участок, думаю, запомню. Мне ж в ту же землю лечь, походу – ежели довезут. Ну, это у меня такая идея, что в Москве я не помру. Вроде как в Москве междумирье, где ни жить, ни умереть толком невозможно.

Ну так вот, думаю, в ту же землю лягу в итоге. Отец мой из Кемерово – у него там родичи, там и хорониться хочет. А мне что Кемерово? Я его и не видел никогда. Новосибирск вот видел – к другу ездил, помню вкусные пельмени, и то, как долго сидели с ним у здания оперы, и даже билеты взяли, но в оперу не пошли – потому что все там были жутко официальные, а мы нет.

Хороший, короче, город. И Кемерово, наверное, хороший – да только я его не люблю, потому как не знаю, а могила – дело серьезное, навсегдашнее.

Так что остается только к матери подселяться. С Серегой, опять же, недалеко – дружбан будет. Ну, думаю, гляну на будущий дом, а то и не разобрал толком ничего, есть ли там красота по типу дерева.

А там, на свежей горке землицы, кошечки спят. По серьезу, прям две кошечки, одна к другой, как ложечки, как инь и ян. Ну, только обе черные.

Кошек на кладбище особо не видать обычно, а? Ну, то есть, встретишь какую, но редко, а чтоб прям на могиле – такого вообще никогда. Подошел я, думал шугануть животинок, а жалко их стало – холодно им. Ну, сходил на остановку, в ларьке купил сосисок. Думаю, ну, вернусь, кошек нет уже – поем сосисок сам.

А они там лежат.

Я им:

– Киса-киса!

А они – ноль внимания. Подумал: замерзли, что ли? Подошел, а они на меня уставились – глаза желтющие. Здоровые, большие котейки. Ну, сманил их сосисками, хотел на выходе покормить, да только они за ворота ни лапкой, ни хвостиком.

Ну, достал нож, порезал им сосисок у помойки, полной старых цветов. Сожрали все, бестии, сосиску за сосиской. И сели, облизываются.

– Ну, бывайте, – сказал я. – Надеюсь, вы хорошая примета, а не плохая.

Обернулся еще у ворот, а они сидят и смотрят. Глаза блестят, четыре золотинки, и будто бы в темнеющем воздухе одни эти золотинки остались.

Юрка снял ресторан с поэтичным названием «Прованс». Ну, нормальный ресторан, вывеска красивая – неоновая, фиолетовая. Ну и внизу горит красным – «Ресторан. Сауна. Бильярд». Все радости жизни. Зашел внутрь, а там растяжка висит: «С Новым, 1998 годом!»

Ну, подумал я, ладно мы, а если б действительно скорбящие приехали, а вы это говно жизнерадостное убрать забыли. Стыдно должно быть.

Официанты с постными лицами усадили меня за стол, и тут же рядом очутилась Анжела.

Я себе пока суть да дело всяких бутеров подтягивал в количестве – хорошая мышца любит подвигаться и пожрать. Ну вот, сижу, жую, а Анжела мне дудит в ухо про то да се, да про все. Тут я ее спросил:

– Подруга, ты мне скажи, кошки на кладбище, это какая примета?

– Если белые – добрая, а если черные – плохая, значит нераскаянная душа. Вообще не к добру кошка на кладбище.

– А две?

– Ну вдвойне не к добру, наверное.

Анжела уже порядком нагрелась, и щеки у нее раскраснелись.

Подошел Юрка, наклонился ко мне, уцепил рыбку с бутера.

– Ты как?

– Нормуль. Хорошее место выбрал, сауна. Может, попаримся пойдем?

– Очень смешно.

– Нет, правда хорошо, и кормят вкусно.

– Анжела, все, не доебывай его, пошли.

– Ну подожди!

Юрка махнул на нее рукой, ушел курить, а Анжела сказала мне:

– Вот почему он меня замуж не зовет? Антон же женился на цацочке своей, а чем я хуже? Я тоже хочу! Я, знаешь, Юрочку боялась сначала. Ну вроде как на нервяке он всегда, и резкий, а теперь думаю, какой он милый, просто прелесть.

Я сказал:

– Ну и славненько.

А она сказала:

– Но я замуж за него хочу. Почему не берет, как думаешь?

– Боится, – сказал я. – Что тебя с ним в машине взорвут.

Она задумалась, потом сказала:

– Это точно, мы с ним вместе так редко катаемся. Какой же он хороший!

Я налил себе стопочку и опрокинул, говорю:

– А что он бандюган – пофиг тебе уже?

Без злости я это сказал, чисто интересно стало.

– Знаешь, – Анжела надулась. – Я много об этом думала.

– И что надумала?

– Ну они же людей за деньги убивают, а не просто так.

До меня не сразу дошло, ну а потом как бы дошло. Я захохотал, мимо прошел Антон и стукнул меня.

– Нигде нет покоя, – сказал я.

– А ты?

– Что я?

– Ждет тебя девушка?

– Десять, – сказал я.

Она распахнула глаза, потом покачала головой, и кудряшки запрыгали.

– Ну серьезно!

– В Африке. – Я подмигнул ей. – Негритоска.

– Да ладно! Не верю!

– Ну не верь. Вот женюсь на ней, привезу ее и своих мулатиков.

– А как у них, слушай, там?

– Розовенько.

– Ты сейчас скажешь: иди подоставай кого другого, да?

– Нет, – сказал я. – Можешь меня доставать.

Стоит говорить, что никто меня не ждал?

В общем, долго мы с ней болтали, потом опять подошел Юрка, Антон сел рядом, цаца его в бильярд играла с Толиком, и Антон все в ее сторону посматривал.

– Красотка, – говорю. – Боишься, что уведут?

Антон сказал:

– Не боюсь.

– А что трешься около нее?

– Не боюсь. Просто не то слово.

О мамке не болтали мы особо, а вот мертвая девица из шкафа между нами стояла: откуда она и что с ней делать? Зашел разговор о том, куда вообще люди пропадают. Юрка все спрашивал:

– Ну куда, куда пропадают люди, Антон?

Антон долго, пристально на него смотрел, а потом сказал без улыбки.

– Такие как ты их и убивают, Юр. И в лесу закапывают. Все ты знаешь.

Юрка осекся. А я вдруг понял, как Антона злят Юркины дружки – фактически единственные гости на мамкиных похоронах. Просто лицо Антоново ничего не выражало, но он злился. Антон, может, не самый очаровательный человек, но то, что о нем правда – всегда старался делать свою работу хорошо. В нем это странно, знаешь, человек он местами плохой, но думает, что его призвание – людей защищать. И защищает, как может. И бандюки ему все эти Юркины как поперек горла были.

Юрка, пьяный, все равно это понял – что Антон злится, хотя посторонний бы по нему не сказал. Юрка повернулся ко мне, взял меня за плечи и так же спросил:

– А ты, Вить, что думаешь? Куда пропадают люди?

Я уже наклюкался изрядно, выставил кулак и резко разжал пальцы:

– Бум!

Юрка пьяно, нервозно усмехнулся.

– Мой брат Каин, где твой кастет, – сказал он.

– Это две песни, – сказал Антон.

– Что?

– Ты их смешал.

В этот момент к Антону подошел официант, сказал, что ему звонят.

– Да ладно? – спросил я. – Ты телефон рестика оставил, где поминки матери твоей? У тебя же мать умерла, Антон.

Антон отмахнулся от меня и, почти не покачиваясь, пошел за официантом. Говорю же – к работе по серьезу.

Юрка сказал:

– Я ему мобилу подарю.

Я сказал:

– Он тогда с ума сойдет от своей работки.

– Пойду поблюю.

Знал я, что идет он поправляться, но кто я такой, чтоб его останавливать? Хочет ширяться – пускай ширяется. У Юрки последний аргумент был: начальник его, Вася Автоматчик, или как там его, в Майами здоровье поправил, вернулся как новенький.

Ну, а по мне – мерзость это все, афганский яд, я это воспринимаю, знаешь, как месть ихнюю, Восток – дело тонкое.

Но, в общем и целом: кто хочет смерти – тот всегда найдет, и какая разница, во что она будет завернута, в свинец или в цветок.

Короче, Анжела тоже куда-то смылась. Ну, смотрю, гляжу, ищу жертву для задушевного разговора, и тут глазами встретился с этой Ариной. Она стоит у бильярдного стола, глядит на меня. Толик ее дернул, мол, играть-то будешь, а она качнула головой, достала из сумочки сигареты и пошла к выходу. Не обернулась напоследок, как в кино бы сняли, так что я и подумал, может, ошибся.

Ну, думаю, выйду, покурю все равно.

Там снег опять валит, мутно. Она на каблуках своих ловко по этому снегу пилит к машине.

– Уехать хочешь? – крикнул я.

– Не хочу, – сказала она. Открыла пассажирскую дверь, забралась внутрь, только ноги свесила. Я смотрел на нее, пьяно склонив голову набок, во рту болталась незажженная сигарета. Арина сняла сапоги на высоких каблуках, убранные волосы распустила.

– Обалдела?

– Ты же этого хочешь, – сказала она насмешливо так. – Пошел за мной.

– Охренеть ты шалава какая.

Она вытянула губы в трубочку, у-у-у-у, мол, какой ты, поставила хорошенькие стопы, затянутые в чулки, прямо на снег, поджала пальцы.

– Давай. Ты большой, красивый. Только одна просьба: кончи в меня.

– Чего?

– Если будет ребенок – не хочу, чтобы это был его ребенок.

Она зло, зубасто улыбнулась, вытащила сигарету у меня изо рта.

– Давай, воин-интернационалист.

Я разозлился. Она так это сказала. Но разозлился я не так, чтоб развернуться и уйти, а так, чтоб захотеть ее. Я думал, это все киношная история, не знал, что так реально бывает.

Я поглядел – темно, никого. Да и неважно это было – вот бывает иногда, что хоть на футбольном поле. Природа, мать ее, сильнее цивилизации.

В общем, грех, конечно. Плохо это, я сам признаю. Ну и в машине, опять же, неудобно, тесно.

Но, знаешь, вот справедливости ради: есть такие женщины, ебать которых – одно удовольствие, даже если тебя при этом режут. Ну, говорят еще, мол, пизда золотая, или что медом намазано, короче, не знаю, как объяснить.

Вот только охренительно это было. Она норовистая, так бедрами дергала, шипела тихо вместо стонов. В общем, понятно стало, что Антон в ней нашел. И понятно стало, почему от себя не отпускает.

Только непонятно было, чего она на него взъелась. Я подумал: сука какая.

Но хорошо дергалась, и так нам обоим сладко было, хотя уже в тот момент я себя ненавидел за тупорылый поступок этот. Ну, думал, хоть не накончаю в нее, но, когда я вынуть хотел, она так в меня вцепилась, так прижалась ко мне всем телом, и так это было славно, что, конечно, никуда не вынул я.

– Вот, – сказала она. – Молодец.

Я сказал:

– Ой, иди на хуй.

– Ты сам виноват.

С этим нельзя было поспорить. Она некоторое время не давала мне отстраниться, потом сама оттолкнула, села, запрокинула голову с видом сытой, довольной кошки, потом стала собирать волосы.

– Только не ной, – сказала она.

– И не собирался.

– Антон говорил, ты чокнулся на войне окончательно.

– Окончательно?

– Ну да.

Вдруг с неожиданной лаской она подалась ко мне и подергала за бороду.

– Такой ты пушистый.

Я застегнул штаны, сказал:

– Все, отвали, не для тебя моя ягодка росла.

– А если я твоему брату расскажу?

Я сказал:

– Ну расскажи. Давай. Вперед. Делай! Что сидишь, беги рассказывай!

Она замолчала, потом снова погладила меня.

– Да не переживай, не буду.

– Я расскажу.

– Тогда он убьет меня.

– Не выдумывай.

– Не выдумываю.

– Хреновая из тебя жена.

– Вот и я говорю.

Она встала на четвереньки, положила голову мне на колени, вытянула руки и взяла сапоги.

– Все, ты мешаешь.

Я вылез из машины, закурил, а она принялась натягивать сапоги.

– Что стоишь? Иди-иди. Семейку вашу проклятую я всю ненавижу, ты не исключение, воин-интернационалист.

Мне стало так хреново, как с похмелья, и наступило это похмелье очень быстро. Я вдруг понял, что духи у нее тоже блядские – какая-то адская смесь розы и лаванды.

Прованс, бля.

Мы вылезли, она легко вскочила на свои каблуки, захлопнула дверь и пошла обратно в ресторан.

– Не бойся, – сказала она. – Антоша долго болтает, а ты быстро кончаешь.

– Чего?

Она не ответила. Я крикнул:

– Я мог в два раза дольше! В три! Обстановка не располагала!

На улице уже случилась настоящая метель, не уверен, что Ариша меня услышала.

– Дура! Я мать хоронил!

В общем, покурил еще да вернулся в ресторан. Антона все не было. Я сел за стол рядом с Юркой и сказал:

– Блядь, это пиздец, я такой хуевый…

Но не договорил.

Юрка рыдал. Натурально. Вот у кого день тяжелый выдался. Крест его выбился из-под рубашки, здоровый, золотой, и я заправил его обратно – крестик, он не для понтов.

– Ну-ну. Пьяный, да?

– Все! Умерла она! Умерла!

Ну, я был однозначно в курсе.

– Ну померла и померла, ты чего рыдаешь?

Юрка посмотрел на меня красноватыми глазами, пьяный, упоротый. Лицо его в этот момент приняло такое вдруг детское выражение, затем он нервно дернулся, отвернулся и тягостно провыл:

– А если б мы ее любили-и-и-и!

– Если бы да кабы, да во рту росли б грибы.

– А если она в аду?

– Каково житье – таково и на том свете вытье.

– Хватит говорить пословицами!

– Ну, я просто больше и не знаю особо ничего. Это ж народная мудрость.

Толик наклонился ко мне и сказал:

– Он так уже минут пятнадцать.

– Минут пятнадцать? Неплохо.

– Чего?

– Да забей.

Я обнял Юрку.

– Ну что ты ноешь? Брат у тебя есть, и даже еще один брат. Везуха нам.

Юрка шмыгнул носом.

– Реально?

– Нет, блин, во сне. Мамка тебя не любила. И меня не любила. И Антоху.

Вдруг мне подумалось: а ведь Антон женился на рыжей суке-шалаве. Прав был Фрейд хоть в этом вопросе.

– Никого мать не любила в целом мире, она даже себя не любила. Зато мы другие люди вообще.

– Другие?

– Другие. Я с тобой, Юрка, я с тобой.

Ну, подумал, перед одним братом облажался, зато другого утешил. Всего в мире серединка на пополамку.

В общем, ушли мы оттуда не в пять, а в одиннадцать. Ну, Антоха с Ариной на колесах, Юрка с Анжелой на разных машинах поедут – это я так из их разговора понял – а я – на своих двоих.

Антон сказал мне тихо:

– Забери ее. Нельзя ее оставлять одну.

– Еще скажи, что там теперь надо поселиться?

– В этом клоповнике? Даже тебе там не место. Забери ее, как сказал, и езжай домой.

– Ладно, капитан.

– Не будешь артачиться?

Я покачал головой. Мне было стыдно.

– Ты как провинившийся пес, – сказал Антон. – Мне не нравится.

– Тебе что-нибудь нравится?

– Я люблю смотреть телевизор.

– Довольно искренний ответ.

Юрка окликнул нас.

– Я звякну еще завтра!

– Звони!

– Вить, ты у отца?

– Ну да.

В общем, распрощались. Остался я один у неоновой вывески «Прованс».

В сауне так и не попарились, короче. От «Тушинской» до «Выхино» не больше часа ехать, но пока доберешься до метро в такую метель, пара империй рухнет и возродится заново, вот я и думал: надо побыстрее управиться, чтоб под закрытие не попасть. На другой конец Москвы пилить было неохота, но и проводить еще одну чудную ночку у мамки – тем более.

Помню, в подъезде пьяная муть накатила такая, что едва ключом в замке царапал. Ввалился в квартиру, крикнул:

– Дорогая, я дома!

Потом подумал: может, причудилось вчера? Но вдруг она вышла в коридор, странно хромая, переломанная, с кровавой головой. Я почесал затылок.

– Увезу тебя отсюда, – сказал я. – Вряд ли тебе тут нравилось.

Она смотрела на меня настороженно.

– Пошли, – сказал я. – Нам пора.

Я прошел в комнату, взял для нее пальто потеплее – словно что-то вообще могло ее согреть. Мамка у нас скорее тощая, но не мелкая. А девица в ее пальто просто утонула. Я напялил на нее шапку и стал застегивать пальто.

– Нелепая ты какая чебурашка, – сказал я.

Она стояла неподвижно, но словно была готова к нападению, затем опять странно заскулила.

– Не ругайся, – сказал я, пытаясь сосредоточиться на пуговицах. – Я тебя заберу.

Она нахмурилась – вышло очень мило. Теперь не было видно ни дыры в голове, ни костей. Нормальная девчонка.

Я сказал:

– Ты – мое наследство.