Я ненавижу не тебя, а свою слабость.

Я прячусь в своей комнате под одеялом, вдыхая запах знакомого пространства.

Раньше я всегда чувствовала себя бесстрашной, но только не теперь.

Я всю ночь пролежала, свернувшись калачиком, и плакала, пока слезы не иссякли.

Словами не описать, насколько сильно я ненавижу себя за то, что позволила ему – или им – добраться до меня.

Если я не способна постоять за себя, то как могу выжить в этом огромном страшном мире?

Действительно ли уход из папиного дома принесет свободу или я просто обманываю себя?

Эти сумбурные мысли не давали мне покоя всю ночь. Я думала о маме и ее сильном характере, еще больше ненавидя себя за то, что не похожа на нее.

Думала о папе и его мощной энергетике, ни грамма которой не унаследовала.

Думала о колледже, своем творчестве и о том, что понятия не имею, куда двигаться дальше.

Слишком много всего обрушилось на меня. И я не знаю, как остановить этот поток, – и можно ли это сделать.

Вчера, испытав выплеск адреналина и страх, я узнала кое-что важное.

По сути, я никогда не управляла своей жизнью.

Все эти годы я бездумно плыла по течению, не видя конечной цели.

Дверь открывается, и я замираю, затаив дыхание. Сейчас я не в настроении разговаривать, даже с Сарой.

Она уже заходила проведать меня, но я сказала, что хочу побыть одна.

Кровать проседает под тяжестью веса. Сильный аромат кедра выдает его присутствие раньше слов.

– Сара сказала, что тебе сегодня нездоровится, – произносит папа своим обычным спокойным тоном.

Я утвердительно мычу, не меняя положения.

Слева от меня раздается вздох. Он полон не раздражения, а скорее смирения или чего-то подобного. С тем же самым вздохом папа, приходя ко мне по ночам, поправляет мое одеяло.

С момента моего появления в этом доме у нас остался только этот ритуал.

Он каждую ночь, как маленькому ребенку, поправляет мне одеяло и шепчет:

– Спокойной ночи, звездочка.

Я всегда притворяюсь спящей, а, может, он приходит только тогда, когда думает, что я сплю.

Он делает так каждый день, даже в те ночи, когда задерживается на работе допоздна. Единственное исключение – его отъезды в командировки. Но и тогда он обязательно присылает мне сообщение с пожеланиями хорошего сна.

Когда отец приходил прошлой ночью, я с трудом подавила в себе желание повернуться к нему и расплакаться у него на руках. Мне и сейчас хочется так сделать, но я останавливаю себя.

Его пожелания носят не отцовский, а обязательный характер. Папино воспитание и аристократическое имя требуют хороших манер и соблюдения этикета. Уверена, с Николь он поступает так же.

– Это все из-за несчастного случая? Тебе снятся кошмары? – спрашивает он. – Я позвоню доктору Эдмондсу.

Психиатр – папино решение всех проблем.

– Не надо, я просто приболела. – Пострадала моя гордость.

– Астрид, посмотри на меня.

Я мотаю головой, еще больше замыкаясь в себе.

– Что-то случилось в школе?

Я могла бы все ему рассказать. Папа наверняка поставил бы школу в известность, но только что бы это дало? На парковке было совершенно темно, да и злоумышленник не настолько глуп, чтобы оставлять улики. Этим я лишь сильнее разозлю его.

Черт, не могу поверить, что меня так легко запугать.

Но моих сил хватает только на то, чтобы снова и снова справляться с кошмаром.

Мне не хочется возвращаться к тем ужасным воспоминаниям о происшествиях. Я этого не переживу.

– Ты можешь прекратить расследование? – спрашиваю я тихо.

– Зачем? – В голосе отца звучит подозрение. – Ты же сама так настаивала на правосудии.

– Просто… Все это бесполезно. Я вряд ли что-то вспомню.

– Посмотри на меня, – повторяет он, и я снова мотаю головой. – Астрид Элизабет Клиффорд, ты уберешь это одеяло или нет?

– Я хочу побыть одна.

В одно мгновение я лежу в своем безопасном коконе, а уже в следующее оказываюсь раскрытой. Я пытаюсь натянуть одеяло на голову, но папа держит его так, чтобы я не могла достать.

Я поворачиваюсь к нему лицом, и он замирает.

Ох, во имя викингов. Выгляжу я, наверное, ужасно.

– Почему ты плачешь? – Папе, похоже, впервые становится не по себе. Даже неловко.

– Просто… женские дела, – вру я.

– А-а, понятно. Разумеется, – медленно произносит он. – Хочешь, я позову Викторию?

– Нет! – Я выхватываю у него одеяло и вновь прячусь под ним. – Можешь позвонить в школу и сказать, что я не приду?

– Конечно. – Повисает неловкое молчание, после чего теплая рука хлопает меня по плечу через одеяло. – Зови, если что-нибудь понадобится.

С этими словами он выходит за дверь. Я еле сдерживаюсь, чтобы не окликнуть его.

Хотя бы те несколько минут, что он был здесь, меня не мучал бесконечный хоровод мыслей.

Я закрываю глаза, призывая сон.

* * *

К полудню чувствую себя немного лучше. Видимо, это связано с тем, что большую часть дня я проспала.

Сегодня один из тех редких спокойных дней, когда Виктория встречается с женами других лордов, а Николь весь день проводит в школе.

Некоторое время я околачиваюсь на кухне. Но Сара не любит, когда ей мешают, а потому, потрепав по голове, выпроваживает меня с шоколадным смузи.

Тогда я устраиваюсь возле бассейна с альбомом в руках. И теперь, поджав губы и нахмурив брови, гляжу на то, что последние полчаса.

Леви.

Линии еще набросочные, но очертания вполне узнаваемые. Этот профиль и безжалостные бледно-голубые глаза безошибочно принадлежат ему.

Не могу поверить, что на первом за последние несколько месяцев нормальном рисунке я изобразила его. Я собираюсь порвать лист, когда знакомый голос окликает меня:

– Привет, жучок! – Шаги Дэна доносятся со стороны двери в бассейн. Я думала, у него сегодня поздняя тренировка. Должно быть, после сообщения, что мне нездоровится и я не приду в школу, он решил пропустить ее.

Лучший друг на свете.

– Слава богу! Я просто умираю от скуки. – Бросаю альбом на шезлонг и вскакиваю. – Приготовься к марафону просмотра «Викингов» и к тому, что я надеру тебе задницу в бильярд.

Дэн морщится, останавливаясь недалеко от двери. Мои глаза округляются при виде фигуры, которая выходит из-за его спины.

Дьявольские светлые глаза мерцают, губы кривятся в усмешке.

– Я только за.