С появлением нового парня возникли новые друзья. Вернее, целые компании, и одна, академическая, меня покорила раз и навсегда. Начитанные, образованные, с огромным диапазоном необычных интересов – кажется, людей прекраснее я в жизни не встречала.

Сами ребята в списке академиков, естественно, не значились – ну, на тот момент: природа на этих детях не отдохнула. Большинство были одноклассниками бывшего мужа и теперь грызли гранит науки на биофаке. А вот их родители, бабушки, дедушки профессорами были. Это настолько крупные академические величины, что, клянусь, вы обомлеете – я, когда осознала, обомлела. Жаль, случилось это только годы спустя.

По традиции я сразу выделила из компании пару девчонок – они и стали моими подружками, моей Дайной и моей Мусей. О Дайне – чуть позже, а пока – к Мусе. Потому что тусовались мы именно на ее академической даче. Дурачились, танцевали, выпивали – куда без этого.

Здесь позволю себе небольшое, но очень важное, на мой взгляд, лирическое отступление. В этой книге вы несколько раз встретите упоминание горячительных напитков. Я не пропагандист алкоголя, но мы живем в то время, когда бокал за ужином или на мероприятии – часть образа жизни многих людей, и я не вижу в этом ничего предосудительного. Да, я знаю много разных судеб – в том числе поломанных: зависимость – страшная болезнь как для самого человека, так и для тех, кто с ним рядом. Но давайте не искать демонов там, где их нет. А теперь вернемся на Мусину дачу.

Академиком был примерно каждый первый член Мусиной семьи, а дедушка Николай Николаевич Семенов – и вовсе нобелевский лауреат. На секундочку, первый в стране, можете себе представить? Портрет выдающегося химика Семенова даже на почтовых марках печатали.

Но существует портрет Семенова любопытнее – так и называется: «Портрет профессоров П. Л. Капицы и Н. Н. Семенова». Холст, масло, 1921 год, Борис Кустодиев. Совершенно верно, тот самый живописец Кустодиев, академик живописи Императорской Академии художеств. По легенде, молодые ученые Капица и Семенов предложили художнику бесплатно написать двойной портрет, пообещав стать знаменитыми. Не обманули.

Шестнадцатилетнюю школьницу Свету, то есть меня, Николай Николаевич потряс тем, что в семьдесят пять лет ушел от Мусиной бабушки и женился на своей молодой помощнице. Вот это мощь, подумала я, не догадываясь о всей мощи нобелиата Семенова.

Мусин дедушка номер два – раз уж у нас с вами так повелось, пронумеруем для удобства и академиков – деду номер один в масштабе не уступал. Физик-ядерщик Юлий Борисович Харитон был одним из руководителей советского проекта атомной бомбы. Руководство его талант ценило: одна Ленинская и три Сталинские премии – лишь малая часть его бесконечных наград. Дача находилась в закрытом городке, и иногда Юлий Борисович подтягивался к ужину прямо с испытательного полигона. Тусовался с нами, болтал, чаем с моим любимым клубничным вареньем поил.

Однажды на чаек в одно и то же время заглянули мы с Мусей и только что вернувшийся из ссылки академик Сахаров. Представляете картину: заходишь на кухню, а там изобретатель водородной бомбы с Мусиным дедушкой чаевничает. Зашла, поздоровалась, побежала дальше. Сахаровская дача, кстати, стояла по соседству, и мы сдружились с его сыном Димкой. Был он в меня такой влюбленный, но такой, как мне казалось, безнадежно старый (слегка за двадцать). Разбила парню сердце.

Еще одним соседом по академическому поселку был Исаак Кикоин – автор того самого учебника по физике, который я, проклиная, штудировала, чтобы перейти в десятый класс. Исаака я, увы, не застала – думаю, посмеялись бы вместе над моими школьными приключениями. Зато подружилась с его внуком. Вот подумала о нем, и в памяти всплыла забавная история.

Когда мне было лет девятнадцать, мы с подружкой из той же компании собирались на море. Ну а какой отпуск без академических проводов? В общем, устроили нам на Мусиной даче отвальную, куда я приехала, как королева – в солнцезащитных очках. Абсолютный раритет того времени. Как и всегда, смеялись, танцевали под винил – весело было невероятно.

На рассвете уставшие, но довольные друзья отправились на боковую. А я обнаружила недостачу. Недоставало тех самых раритетных очков – жутко обидная потеря. Или не потеря? Подумать, что в академической среде возможно воровство, было бы даже как-то кощунственно. Я и не подумала. Поехала в отпуск, подставляя солнцу все части лица. А когда вернулась, узнала секрет Полишинеля. Оказывается, потомок великого физика страдал клептоманией. Воровал он не ради богатства, а для адреналина – симптом у его диагноза такой.

Но, пожалуй, глубже всего потрясло меня другое событие. Как-то раз мы с Мусей тусовались на террасе ее дачи и внезапно увидели, как «черные вороны» увозят еще одного соседа по поселку.

– Мусь, а кто это?

– Свет, это инженер Чернобыльской АЭС.

Больше мы его не видели.

* * *

Пока писала эту главу, никак не могла понять, что же эта академическая жизнь мне напоминает. И вдруг осенило: да это же роман Флориана Иллиеса «1913. Лето целого века»! Если не читали, да и если читали, очень советую послушать аудиоверсию в исполнении Алены Долецкой и Сергея Чонишвили. Хроники последнего мирного года перед Первой мировой поразительно точно передают то ощущение легкости и беззаботности на пороге перемен, которое я испытывала на Мусиной даче. А главное, точь-в-точь как в книге Иллиеса, никто не осознавал, что прямо на наших глазах творится история. Удивительное время. Как же обидно, с Мусей мы тоже потерялись. И как же здорово, что с Дайной по-прежнему дружим.