уляли по двору собака да петух. Петух глядел браво, крыльями хлопал и кукарекал во все горло. А собака голову понурила, хвост опустила, пригорюнилась. Невтерпеж ей стало смотреть на петуховы забавы, она ему и говорит:

— Ты, петух, знай веселишься, тебя, видать, ничем не проймешь.

— Отчего же мне не веселиться? — спрашивает петух.

— Неужто не видишь, — отвечает собака, — хозяин-то наш уж сколько дней сам не свой ходит, совсем закручинился. Кому, как не нам, его пожалеть!

— А об чем же он кручинится? — спрашивает петух.

— Да от злющей жены житья ему нет, — говорит собака, — поедом она его ест, что он ни сделай, что ни скажи, все не так, все не по ней; мудрено ли, что бедняга нос повесил.

— Эка невидаль, — говорит петух, — у меня, слава богу, жен семь десятков, я и то клюв не вешаю. Да какой бы я был петух, кабы из-за ихней куриной дури тужил да убивался? Ну нет, я на них всегда управу найду: какая ослушается или заартачится — трепку задам, а вздумают друг дружке в перья вцепиться — мигом разгоню. Таким манером я преспокойно со своими семью десятками управлять, а коли хозяин с одною не управится, рохля он — вот и весь сказ.

Отвернулся петух и важно этак прочь зашагал.

А хозяин-то всю ихнюю беседу от слова до слова слышал. Пошел он в дом, к своей жене, и только она опять на него напустилась, взял да и задал ей добрую трепку. С той поры она как шелковая стала: смирная да кроткая — не узнать.