Движение льда меняло наш мир. Homo sapiens появился в один из редких периодов в истории планеты, когда полярные регионы были покрыты льдом. Наша жизнь на континентах, побережьях и островах определяется уровнем воды в мировом океане, который, в свою очередь, зависит от объема воды, замороженной в виде полярных льдов. Мы слишком уверовали в благополучие этих регионов как раз в то время, когда наша собственная деятельность начала приводить к их быстрой трансформации.
У ученых и инженеров эти изменения вызывают новые вопросы. Сможем ли мы использовать свои знания о полярных льдах, чтобы сделать их более устойчивыми к глобальному потеплению? Нельзя ли создать искусственные ледники, которые не тают и не стекают в море? Существует идея создания глубоководного барьера, не позволяющего воде размывать снизу береговые ледники, такие как Пайн-Айленд и Туэйтса. Дамбы могли бы препятствовать проникновению теплой воды, усиливающей таяние ледников, и тем самым остановить их отступление. Один из вариантов решения этой задачи – строить под ледниками каменные основания или создавать искусственные острова, останавливающие стекание ледника. Кроме того, предлагается осуществить бурение глубоких скважин от поверхности до основания ледников для извлечения талой воды или закачивания ледяной воды, чтобы основание ледника оставалось холодным.
Стоимость и масштаб таких задач могут показаться непомерно высокими. Однако подобные инженерные проекты становятся более реалистичными, когда мы осознаем, что в результате таяния ледников к 2100 году уровень моря может подняться больше чем на полметра. И это приведет к перемещению миллионов людей, а ежегодный ущерб от изменения береговой линии на всей планете достигнет 50 триллионов долларов.
Кому‐то инженерные проекты по сохранению ледников покажутся бессмысленной забавой – попыткой вмешательства в процессы, которые мы недостаточно хорошо понимаем, а такие попытки могут вызвать каскад неизвестных последствий. Для кого‐то это способ подстраховаться на тот случай, если полярные льды выйдут из‐под контроля. Но есть и люди, для которых этот ход рассуждений представляется неизбежным результатом процессов, которые мы уже запустили, недостаточно контролируя выброс углерода в атмосферу.
В любом случае, вне зависимости от нашего отношения к геоинженерии, мы уже не рассматриваем полярный мир как дикое пространство, а воспринимаем его как регион, на который мы можем оказывать непосредственное влияние и, возможно, даже планомерно видоизменять.
Человеческая деятельность затронула каждый уголок планеты. Пользуясь постоянно расширяющимися возможностями спутниковой связи, мои студенты рассылают селфи с воздушными поцелуями на фоне ледников, которые всего шестьдесят лет назад были почти недоступными. Можно с горечью вспоминать о старых добрых временах, когда эти места были дикими и удаленными, но подобные перемены раскрывают нашу истинную связь с полярным миром. Мы всегда были связаны с полярными регионами, и эта связь только усилилась за последние полтора столетия. Наша деятельность в более низких широтах влияет на льды Арктики и Антарктики, а они, в свою очередь, влияют на нашу среду обитания.
Жизнь и работа в полярных регионах позволяют не только разобраться в жизненных ценностях, но и научиться выживать и проводить исследования в суровых условиях. Этому помогают неожиданные встречи, которые здесь случаются.
Во время нашей первой экспедиции в Гренландии в 1988 году я в прямом смысле стер подошвы ботинок. Перед экспедицией Фариш тщательно изучал снятые с воздуха фотографии и карты, чтобы найти подходящее место для лагеря. Однако, когда мы туда попали, оказалось, что до ближайших гор, в которых стоило искать окаменелости, очень далеко. Чтобы добраться до подходящей обнаженной породы, нужно было пройти километры пути по подножию долины, покрытому выветренными камнями, галькой и илом, из которых в период таяния снегов образуется грязное месиво. Во время переходов я меньше всего думал об окаменелостях. Я продвигался зигзагами, стараясь обойти вязкую грязь и оставаться сосредоточенным, несмотря на нескончаемый вой полярного ветра.
Однажды от камней, грязи и ветра меня отвлекла раненая птичка с оранжевым клювом и кольцом черных перьев вокруг шеи. Непонятно было, откуда она взялась, как будто по волшебству оказавшись впереди меня на расстоянии трех метров. Ей явно было плохо: одно крыло она волочила по земле, а ее истошные крики о помощи перекрывали вой ветра. У меня возникло инстинктивное желание ей помочь. Я попытался приблизиться к ней, но она взмахнула крыльями и упорхнула еще на полтора метра вперед. И вновь принялась кричать и прихрамывать. Я опять попытался подойти, но она опять взмахнула крыльями и упорхнула еще на полтора метра. Не желая усугублять ее дискомфорт, я возобновил свой путь к горам триасового периода.
Вечером в кухонной палатке мы с Биллом изучали мой полевой справочник, чтобы понять, что это была за птица. Галстучники откладывают яйца непосредственно на землю и вынуждены охранять их от бродячих лис, сов и других хищных птиц. Они выработали хитроумную стратегию, чтобы сбивать с толку непрошеных гостей. При приближении хищников птицы имитируют увечье и оглушительно кричат, демонстрируя как бы поврежденное крыло. Этим танцем они отвлекают опасных хищников, уводя их подальше от яиц. И я наивно повелся на эту классическую птичью хитрость.
Пять дней подряд, проходя через это место, я старался найти гнездо и при этом не потревожить родителей. После нескольких попыток мне удалось увидеть три серых яйца, каждое размером с крупный бразильский орех, лежащих в небольшом углублении в камнях. За исключением нескольких камней, окружавших яйца как будто рамкой, это место ничем не выделялось на каменистой поверхности. Не было никакого укрытия, никакого ограждения вокруг кладки и никакой мягкой подстилки под маленькими яйцами. Яйца ничем не были защищены от полярных ветров, штормов и хищников – единственной защитой был камуфляж и родители, умеющие имитировать увечье. Яйца галстучников олицетворяют хрупкость, гибкость и выносливость всех полярных обитателей: тысячелетиями птенцы галстучников вылупляются в буквальном смысле ничем не прикрытыми в одном из самых суровых мест на Земле.
На протяжении более трех десятков лет работы в полярных регионах, когда я хожу по ледникам или пролетаю над ними на вертолете, я вижу перед собой этот образ. Путешествия к краям Земли помогают нам по‐новому увидеть самих себя и свой дом. Люди, как галстучники, существуют на планете в неустойчивом равновесии, которое для тех из нас, кто не живет на полюсе, скрыто нами же созданной средой. Человеческое тело – песчинка на ледовом щите размером с целый континент. Наша жизнь – мгновение в многомиллиардной истории метеоритов внутри ледников и гор вокруг долин. И мы находимся в неразрывной связи с планетой, условия на которой могут меняться кардинальным образом.
Однако освоение полярных регионов не заставляет нас чувствовать себя крохотными и незначительными, но скорее обогащает нас. Научные открытия на полюсах позволяют обнаружить наши глубинные связи друг с другом и со всей планетой. Жить здесь можно только при условии, что для выживания, процветания и адаптации мы думаем не только о себе. Наше существование на промерзшей земле тундры и на льду невозможно, если мы не учимся друг у друга и не действуем сообща. И чем больше мы анализируем, тем лучше понимаем, что полярные регионы – это хрупкие системы, которые могут измениться за очень короткий по геологическим меркам период. В этих самых отдаленных и хрупких уголках нашей планеты приходит смиренное осознание собственной уязвимости – а также способности к восстановлению, росту и открытиям.