Кроме Машки, у Марийки была еще одна подруга – дочь печника Полуцыгана, горбатая Вера. Она жила на заднем дворе. Здесь не было ни акаций, ни зеленых скамеек. Возле ступенек, что вели к Вере, в подвал, громоздились одна на другой в несколько этажей деревянные решетчатые клетки. За решетками клевали пшено жирные нахохлившиеся куры. На каждой клетке висел ярлычок с фамилией хозяина.

Отец Веры, Полуцыган, был искусным мастером, умел складывать маленькие красивые печурки-голландки, которые забирали мало дров и хорошо нагревали квартиру. Слава о Полуцыгане шла по всему городу, и осенью, когда ремонтировались старые печи, у него отбою не было от заказчиков.

В эти дни он возвращался с работы поздно ночью, весь измазанный в желтой глине, а на рассвете опять уходил.

– Золотые руки у нашего печника, – говорили про него во дворе. – Если бы он не запивал, то жил бы припеваючи…

Семья Полуцыгана занимала большую комнату в подвальном помещении. В углу возвышалась огромная замысловатая печь с двумя духовками, котлом для воды и лежанкой. Печка была похожа на дом. Котел для воды со своей выпуклой – медной крышкой торчал над нею, как башня, а тяжелые кованые дверцы духовок были совсем как ворота.

Возле одного из окошек стоял длинный, узкий стол, облитый клеем и забросанный обрезками картона.

Жена печника Наталья клеила за столом аптечные коробки. Наталья была очень высокого роста, костлявая, с длинными руками и ногами. Горбатенькая Вера доставала ей разве что до колен. Наверно, и печку Полуцыган сложил такую большую и высокую, чтобы жене было удобней стряпать.

Мадам Тараканова платила за каждые три коробки по копейке. Когда Полуцыган пил, его семья с утра до поздней ночи клеила коробочки, чтобы заработать себе на хлеб. Получить заказ от Тараканихи было нелегко, и часто недели по две ребята «отдыхали», а Наталья ходила мыть каменные лестницы в парадных подъездах и помогала дворнику пилить дрова. В те дни, когда Тараканиха давала Наталье работу, клеить приходилось не разгибая спины, потому что переплетчица сильно ругалась, если заказ опаздывал.

Горбатая Вера сидела за столом на специально устроенном для нее высоком стуле. Работала она медленно, но очень аккуратно, ее голубые этикетки со словом «аспирин» были всегда ровно наклеены и не обляпаны желтыми пятнами гуммиарабика, как у Сеньки. Сеньке было очень трудно усидеть на одном месте. Чуть ли не каждую минуту он вскакивал со стула и бежал к печке, где у него в баночках варились разные составы и мази, или к окошку, где сох на веревочках огромный воздушный змей. Сеньке было одиннадцать лет, но больше девяти ему никто не давал, такой он был маленький и щупленький. Зимою он ходил в ремесленную школу, где был самым первым учеником. Какой‑то гимназист подарил ему толстый старый учебник по химии. Сенька прочел его и с тех пор помешался на разных опытах. Он постоянно возился с самодельными приборами, раздобыл где‑то надтреснутую колбу и спиртовку, перегонял воду, получал из сгущенных соляных растворов кристаллы и варил в железных банках какие‑то вонючие мази.

Мальчишки прозвали его «инженером Дохлятиным», после того как он однажды выудил из канавы утонувшего щенка и целый час сгибал и разгибал его лапки, чтобы оживить утопленника.

Полуцыган строго-настрого запрещал Сеньке возиться с банками и склянками и не раз выбрасывал все его приборы в окошко.

Но через три дня Сенька как ни в чем не бывало опять варил свои вонючие составы, на окошке подвала горела синим пламенем спиртовка, в колбе булькала разноцветная жидкость, и едкий пар поднимался к низкому потолку. Только вместо консервной банки с раствором на окне теперь стояла какая‑нибудь пивная бутылка с отбитым горлышком.

Когда Марийка ссорилась с Лорой, она уходила к Вере и сидела у нее с утра до обеда.

– Вот и наша помощница пришла, – приветливо встречала ее Наталья.

Марийке все нравилось в подвале у Полуцыгана. Здесь все было не такое, как у них на кухне. Печка была совсем не похожа на их плиту, а низкий сводчатый потолок подпирался деревянным столбом. Столб был со всех сторон обклеен конфетными бумажками и пестрыми обертками от мыла. Каждый раз, когда Вера находила красивую бумажку, она наклеивала ее на столб. На втором подоконнике, свободном от Сенькиных приборов, стояли горшки с колючими бородавчатыми кактусами и геранью, или «калачиком», как ее называла Наталья.

Марийка завидовала Вере, что она живет не на кухне у чужих господ, а у себя дома, что у нее есть деревянный столб, который можно оклеивать картинками, и горшки с кактусами и «калачиками».

Марийка подсаживалась к столу рядом с Верой и брала в руки липкую кисточку. Это была хорошая работа – наклеивать на коробочки розовые и голубые этикетки, похожие на большие почтовые марки, совсем не то что чистить кирпичом ножи и вилки.

Свои коробочки Марийка откладывала в сторону, а потом пересчитывала их и с гордостью говорила Наталье:

– На восемнадцать копеек наклеила!

– Ах ты, моя помощница дорогая!

– А у меня, мама, что‑то медленно сегодня дело идет, – говорила тоненьким голоском Вера.

– Может, устала, дочка? Так ты передохни немножко. Ты ведь у нас слабенькая…

– Я тоже, мама, передохну, – говорил Сенька и, сорвавшись с места, бежал к печке помешать свое варево.

– А ты‑то с чего? Пяти минут на месте не усидишь, точно на иголках. Другие вон в твои годы уже на заводе подручными работают, а тебя и за коробки не усадишь.

– Мам, так я же клею, вот только сажи подсыплю в банку…

Сенька варил гуталин из сажи, дегтя и какой‑то бурой жидкости.

Возвращаясь к столу, весь испачканный в саже, он рассказывал о том, как он наварит целый пуд гуталину и будет продавать его чистильщикам сапог. На вырученные деньги он сможет наварить уже три пуда гуталину и опять его продавать. Денег будет много – он пошлет Веру в Крым лечить горб, матери купит шубейку на лисьем меху, а себе – велосипедный насос.

Велосипедный насос был давнишней мечтой Сеньки. Кто‑то сказал ему, что для того, чтобы получить из каменного угля чистейшие алмазы, требуются две вещи: велосипедный насос для накачивания воздуха и температура в тысячу градусов. Вот Сенька и собирался изготовлять алмазы. Кусок каменного угля величиной с тарелку уже давно лежал у него под кроватью. Остановка была только за насосом. Как только ему удастся раздобыть велосипедный насос, он приладит его к примусу и будет до тех пор подливать керосин и накачивать воздух, пока уголь не накалится до тысячи градусов. Потом нужно уголь залить холодной водой, остудить, и из него получатся настоящие алмазы – каждый величиной с горошину.

Сенька все еще возился у печки, а девочки уже опять мазали клеем этикетки.

– Какой мне сон сегодня чудной приснился! – говорила Вера.

– А ну-ка, расскажи, доченька…

Вере постоянно снилась еда. То она увидит во сне огромный пирог с капустой величиной со стол и ангела, который разрезает пирог на куски и раздает всем детям со двора. Дети толкаются и оттесняют маленькую Веру, и когда доходит до нее очередь, то пирог уже роздан. А то приснится ей жареный гусь, который оживает и удирает с тарелки, когда его собираются съесть…

– Ну, это что за сон! Пироги с капустой… – быстро, не глядя на Веру, говорил Сенька. – Вот мне снится всегда интересное. Один раз приснилось, будто я по воздуху летаю на такой машине, вроде как аэроплан, только без крыльев, и эта машина может ездить по земле и плыть по воде.

Слова изо рта у Сеньки сыпались, как скороговорка «на дворе трава, на траве дрова»; он был проворный, быстрый и юркий, точно мышь.

– Учить бы тебя надо, – вздыхала Наталья, – в гимназию бы отдать, вышел бы образованный. Так где же нам, когда у нас и так через каждую копейку слезы льются…

Наталья еще ниже наклоняла над столом свое широкое бледное лицо. Она что‑то шептала, вздыхала и покачивала головой. Марийке становилось очень жалко Наталью, и она старалась как можно скорее клеить, чтобы заработать для печниковой семьи побольше копеек.

– Ничего, мама, вот я наделаю из угля целый мешок алмазов и разбогатею. Поступлю тогда в гимназию, а коробки аптечные к черту, к черту, в печке их спалю! – торопливо говорил Сенька.

Он подскакивал к столу, мазал одним махом несколько этикеток и бочком, бочком – снова к печке.

Когда Полуцыган не работал, он целые дни проводил в извозчичьем трактире на Рыбной улице. Этот трактир содержал его приятель, бывший печник Иван Иванович.

Бывало так, что Полуцыган не выходил из трактира Ивана Ивановича по нескольку дней. Наталья к этому привыкла и не беспокоилась.

Однажды, когда Полуцыган не показывался домой больше двух суток, Наталья послала в трактир Веру, чтобы та забрала у отца ключи от сарая. Марийка пошла вместе с Верой.

Рыбная улица, где помещался трактир Ивана Ивановича, была недалеко от дома Сутницкого. Нужно было спуститься с горы и свернуть налево, к вокзалу. Привокзальные улицы были грязные, узкие, с высокими, тесно сдвинутыми домами. Почти в каждом доме здесь помещались трактир, чайная или пивная. На вывесках чаще всего были нарисованы огромные раки и дымящиеся сосиски, а иногда попадались и надписи: «Трактир “Американ”, «Чайная “Уют”, «Восточные закуски».

На булыжной мостовой дребезжали ломовые телеги, к вокзалу тянулся рабочий люд, шло много солдат с сундуками за спиной.

Здесь было очень шумно от грохочущих телег, от паровозных гудков, от брани ломовиков, которые не могли разъехаться на узкой мостовой и нещадно лупили своих взмыленных тощих кляч.

Даже как‑то не верилось, что в десяти минутах ходьбы отсюда были широкие улицы, зеркальные витрины магазинов и цветущие акации на бульварах.

Девочки еще издали увидели трактир Ивана Ивановича.

Перед трактиром стояло много извозчичьих пролеток, и лошади, засунув головы в торбы, жевали овес, дожидаясь своих хозяев. Воробьи целыми стаями прыгали под ногами у лошадей и клевали рассыпанный овес.

Марийка и Вера вошли в трактир. На дворе стоял солнечный день, а здесь горели лампы, на окнах были задернуты темные занавески, и казалось, что уже наступил вечер.

Повсюду за столиками сидели извозчики – огромные краснорожие мужики в синих сборчатых поддевках. Они уписывали солянку, поставив на пол свои засаленные и бурые от пыли цилиндры.

В углу, на деревянном помосте, сидел слепой большеротый парень и играл на гармошке. Девочки с минуту смотрели, как он растягивает гармонику, раскачивается вместе со стулом, морщится и кривит свой огромный рот каждый раз в ту сторону, куда выгибаются мехи его гармошки.

Держась за руки, подруги подошли к высокой стойке, за которой стоял толстый рябой старик в ситцевой рубашке с расстегнутым воротом. Стойка была завалена разрезанными пополам мелкими дыньками и заставлена влажными и холодными бутылками с черным пивом.

– Иван Иванович, мама спрашивает, или у вас папаша? – спросила Вера.

Иван Иванович, высунувшись из-за стойки, разглядел девочек, выплеснул через их головы на пол остатки пива из толстой стеклянной кружки и молча указал пальцем на соседнюю дверь.

Марийка и Вера вошли в небольшую комнату, куда Иван Иванович пускал только своих постоянных посетителей.

Здесь на деревянной скамейке лежал Полуцыган, а у стола сидели несколько незнакомых людей. Никто из них даже не посмотрел на девочек. Вера и Марийка остановились у дверей.

Закинув голову, Полуцыган говорил:

– …И вот, братцы мои, всякую машину я могу постигнуть. Маленький, бывало, любил я мастерить разные штуки. Таких, как у меня, змеев, мудреных и пригодных к лету, таких голубятен с разными затеями не было ни у кого по всей Культяповке. Хотелось мне учиться, да не пришлось, отдал меня отец в ремесло. Печное дело я изучил довольно прекрасно – печка, она сооружения нехитрая. Увидел я, что негде тут моим способностям развернуться, и стала тоска меня одолевать. Сынишка мой, Сенька, в меня пошел, тоже все мастерит да выдумывает, а я запрещаю. Учиться ему не придется, так пусть лучше с детства отвыкает… А дочка у меня убогонькая. Упала с лестницы, имея четыре года от роду. Посмотрю я на ее горб – сердце у меня так и защемит. Всю ведь жизнь ей мучиться, да и замуж никто не возьмет через это…

Полуцыган смолк. Его распухшее, обросшее черной щетиной лицо было страшно. Он закрыл глаза, полежал так с минуту, потом опять их открыл и тут заметил девочек, топтавшихся возле двери.

Он вздрогнул и приподнял голову.

– Вам чего тут? – спросил он девочек каким‑то не своим голосом.

– Мама послала… – почти шепотом ответила Вера.

– Ну, поди сюда…

Вера подошла и остановилась возле скамейки, выпятив живот, крошечная, большеголовая и большеглазая, с огромным горбом на спине. Она была такая маленькая, что ее лицо приходилось чуть не вровень со скамейкой, на которой лежал Полуцыган. Печник поднялся и спустил на пол ноги, обмотанные портянками.

– Вот, – сказал он, погладив Веру по волосам, – вот она – моя доченька…

Старик, сидевший у стола, посмотрел на Bерин горб.

– Да, действительный факт, – сказал он, отхлебнув из пивной кружки. – Так сказать, физический дефект тела…

Вера стояла, склонившись на правый бок, словно притягиваемая тяжестью горба к земле, и испуганно мигала.

Полуцыган заплакал, опустив лохматую голову на колени.

Марийка еще никогда не видела, как плачут мужчины. Ей стало страшно. Она убежала домой, забралась под кровать и долго там сидела, зажмурив глаза. Ей все еще виделся трактир Ивана Ивановича, извозчики, поставившие на пол свои цилиндры, и плачущий Полуцыган…