Умеренно питайтесь. Регулярно упражняйтесь. Все равно умрите.

I

В 2011 году человечество преодолело интересный рубеж. Впервые в истории от незаразных болезней, таких как инфаркт, инсульт и диабет, в мире умерло больше людей, чем от всех инфекций, вместе взятых[601]. Мы живем в эпоху, в которой нас чаще всего убивает образ жизни. Фактически теперь мы сами выбираем, от чего умирать, – пусть по большей части неосознанно и бездумно.

Примерно каждая пятая смерть – внезапная (как, например, в случае инфаркта или автомобильной катастрофы), и еще каждая пятая происходит быстро, после скоротечной болезни. Но подавляющее большинство, примерно 60 процентов, – результат длительного угасания. Мы живем долго – и долго умираем. В 2017 году в журнале Economist появилась вот такая мрачная статистика:

Почти треть американцев старше 65 лет в последние три месяца жизни побывают в отделении интенсивной терапии[602].

Без сомнения, люди теперь живут дольше, чем когда-либо в прошлом. У сегодняшнего семидесятилетнего жителя Штатов вероятность умереть в следующем году равняется всего двум процентам. В 1940 году такой показатель был у пятидесятишестилетних[603]. В среднем до 65 лет доживает 90 процентов жителей развитых стран, причем подавляющее большинство – в добром здравии.

Но мы, похоже, достигли точки убывающей отдачи. По одним подсчетам, если врачи завтра найдут способ излечить все виды рака, это добавит к средней продолжительности жизни людей всего 3,2 года[604]. Устранение всех форм сердечно-сосудистых заболеваний – каких-то 5,5 года. А все потому, что люди, умирающие от этих болезней, обычно уже и так пожилые: даже если их не убьет рак или инфаркт, они все равно умрут от чего-нибудь другого. Особенно поражает эта цифра для болезни Альцгеймера. По данным биолога Леонарда Хейфлика, полное ее устранение добавит к средней продолжительности жизни всего 19 дней[605].

Поразительные успехи, каких мы добились в сфере продолжительности жизни, имеют свою цену. Как замечает Дэниел Либерман,

в каждом дополнительном годе, которого мы добились начиная с 1900-х, здоровых месяцев – только десять[606].

Уже почти половина людей старше пятидесяти страдают хроническими болями или нарушениями. Нам удалось растянуть саму жизнь, но не ее качество. Пожилые люди дорого обходятся государству. В Соединенных Штатах они составляют всего чуть больше одной десятой части населения, но при этом занимают половину больничных коек и потребляют треть всех лекарств[607]. По данным ЦКЗ, одни только падения пожилых людей стоят американской экономике 31 миллиард долларов в год.

Время, которое мы проводим на пенсии, значительно выросло, но объем труда, который мы вкладываем в его финансирование, остался прежним. Человек, рожденный до 1945 года, прежде чем навсегда исчезнуть из числа живых, мог рассчитывать лет на восемь отдыха, но для рожденного в 1971-м эта цифра уже ближе к двум десяткам, а тот, кто родился в 1998-м, судя по сегодняшним тенденциям, вполне возможно, проживет после ухода на покой еще лет тридцать пять. Однако, чтобы обеспечить себя на этот период, у всех троих есть лишь примерно сорок лет труда. Большинство стран еще не осознало до конца, какими долгосрочными расходами обернется эта толпа нездоровых, непродуктивных людей, которые всё живут и живут. Короче говоря, в будущем всех нас ожидает множество проблем – как личных, так и социальных.

Замедление реакций, потеря бодрости и выносливости, неотвратимое и постоянное снижение способности к самовосстановлению – одним словом, старение – это феномен, естественный для всех живых видов и имманентный, то есть внутренний. В какой-то момент ваш организм примет решение одряхлеть, а потом – отказать вовсе. Вы можете немного замедлить процесс, если будете тщательно следить за своим образом жизни, но остановить его вам не удастся. Можно сказать, мы все умираем. Некоторые из нас просто делают это быстрее других.

Мы понятия не имеем, почему старимся. Точнее, идей у нас много, мы просто не знаем, какая из них верная. Почти тридцать лет назад российский биолог-геронтолог Жорес Медведев насчитал около 300 серьезных научных теорий, объясняющих, почему мы стареем, и это число с тех пор не уменьшилось[608]. Как выразился профессор Хосе Винья и его коллеги из Университета Валенсии, суммируя ситуацию, современные теории делятся на три широких категории: теории генетической мутации (гены начинают сбоить и убивают нас), теории истощения (организм просто изнашивается) и теории накопления клеточных отходов (клетки забиваются токсичными продуктами жизнедеятельности). Возможно, все эти три фактора работают вместе, а может быть, любые два – побочные эффекты третьего. Или причина вообще другая. Никто не знает.

В 1961 году Леонард Хейфлик, тогда еще молодой исследователь из Вистаровского института в Филадельфии, совершил открытие, которое почти никто в его научной сфере не смог принять. Хейфлик обнаружил, что культивированные человеческие клетки – то есть выращенные в лаборатории, а не зародившиеся в живом организме – делятся только около полусотни раз, после чего загадочным образом теряют желание продолжать[609]. По сути, они запрограммированы умирать от старости. Феномен получил известность как предел Хейфлика. Это был поворотный момент в биологии: первое наглядное доказательство того, что старение происходит внутри клеток. Хейфлик также обнаружил, что культивируемые клетки можно заморозить и хранить сколько угодно, а после разморозки они возобновят старение с того самого момента, когда их заморозили. Очевидно, что-то вроде счетчика внутри них зорко следит за тем, сколько раз они уже поделились. Предположение, что клетки обладают некоей формой памяти и могут отсчитывать, сколько делений им осталось до уничтожения, было таким безумно радикальным, что практически все его отвергли.

В течение примерно десяти лет открытие Хейфлика игнорировалось. Но потом команда исследователей из Калифорнийского университета в Сан-Франциско обнаружила, что роль такого счетчика выполняют участки специализированной ДНК в конце каждой хромосомы, которые называются теломерами. При каждом делении клетки теломеры укорачиваются, пока не достигают определенной длины (у разных типов клеток она бывает очень разной), после чего клетка умирает или становится неактивной. В свете этого открытия предел Хейфлика внезапно стал правдоподобной теорией. Его окрестили «секретом старения». Остановите укорачивание теломер – и старение клеток прекратится. Геронтологи по всему миру сильно оживились.

Увы, годы дальнейших исследований показали, что укорачивание теломер отвечает за процесс лишь частично. После шестидесяти риск смерти удваивается каждые восемь лет. Генетики Университета Юты установили, что длина теломер добавляет к этому риску всего четыре процента. Как призналась в 2017 году журналу Stat геронтолог Джудит Кампизи, «если бы старение зависело только от теломер, мы бы решили проблему уже давным-давно»[610].

Как выяснилось, мало того, что старение включает в себя гораздо больше факторов, чем одни только теломеры, – сами теломеры вовлечены далеко не только в старение, но и во множество других процессов. Биохимия теломер регулируется ферментом, который называется теломеразой: он отключает клетку, достигшую установленного лимита делений. Однако в раковых клетках теломераза не отдает команды «стоп», а, наоборот, позволяет им бесконечно размножаться. Это привело ученых к мысли о том, что работа с теломеразой клетки может стать потенциально новым способом борьбы с раком. В общем, очевидно, что теломеры важны не только для понимания процесса старения, но и для понимания рака. К сожалению, от полного понимания того и другого мы пока еще очень далеки.

Есть еще два термина, которые часто (и тоже не к месту) всплывают в обсуждениях феномена старения: «свободные радикалы» и «антиоксиданты». Свободные радикалы – это кучки клеточных отходов, которые накапливаются в организме в процессе метаболизма, побочный продукт кислородного дыхания. Как выразился один токсиколог, «старение – наша биохимическая плата за дыхание». Антиоксиданты – это молекулы, которые нейтрализуют свободные радикалы, и есть мнение, что, принимая их в больших количествах в виде добавок, можно замедлить эффект старения. К сожалению, никаких научных подтверждений у него нет.

Большинство из нас почти наверняка не услышали бы ни о свободных радикалах, ни об антиоксидантах, если бы химик-исследователь из Калифорнии по имени Денхам Харман не прочитал в 1945 году в женином «Домашнем журнале для дам» (Ladies’ Home Journal) статью о старении и не предположил, что они-то и лежат в основе человеческого процесса старения. Теория Хармана была не более чем догадкой, и последующие исследования доказали, что она неверна, но идея успела укрепиться и уже никуда не делась. В наши дни объем продаж одних только добавок с антиоксидантами составляет более двух миллиардов долларов в год.

«Это чистой воды надувательство, – рассказал журналу Nature в 2015 году Дэвид Джемс из Университетского колледжа Лондона. – Люди продолжают верить в связь окисления и старения только потому, что эту идею всячески распространяют люди, которые делают на ней деньги»[611].

«Некоторые исследования даже свидетельствуют о том, что добавки с антиоксидантами могут быть вредны», – сообщает New York Times. Самый уважаемый журнал в этой области «Антиоксиданты и окислительно-восстановительные сигналы» (Antioxidants and Redox Signaling) в 2013 году отметил, что «употребление добавок с антиоксидантами не снизило частоты возникновения заболеваний, связанных со старостью, однако в некоторых случаях увеличило риск смерти»[612].

Конкретно в США у этого феномена есть еще один прямо-таки поразительный аспект: Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов практически никак не следит за качеством добавок. Если продукт не содержит регулируемых препаратов, а также не убивает и не калечит на месте, то производитель волен продавать его безо всяких «гарантий чистоты или эффективности, без четких инструкций по дозировке и зачастую без предупреждений о побочных эффектах, которые могут возникнуть, если данные добавки принимать вместе с одобренными лекарствами», – отмечалось в одной статье, вышедшей в журнале Scientific American. Добавка может оказаться полезной – просто никого не заставляют это доказывать.

Хотя Харман не имел отношения к индустрии добавок и не продвигал разношерстные теории антиоксидантов, он всю жизнь исправно принимал большие дозы антиоксидантных витаминов С и Е, а также ел в больших количествах фрукты и овощи, богатые антиоксидантами. Нужно сказать, это ему точно не повредило: он дожил до 98 лет.

Каким бы крепким ни было ваше здоровье, старение оказывает неизбежный эффект на всех нас. С возрастом мочевой пузырь становится менее эластичным и удерживает все меньше и меньше жидкости. Вот почему одно из проклятий пожилого возраста – постоянные поиски туалета. Кожа тоже теряет эластичность, становится более сухой и грубой. Кровяные сосуды легче лопаются, оставляя синяки. Иммунная система уже не так исправно засекает вторгшихся в организм чужаков. Пигментных клеток обычно становится меньше, но оставшиеся иногда увеличиваются в размерах, образуя так называемые возрастные пятна, или «печеночные пятна», которые, конечно, не имеют никакого отношения к печени. Слой жира, прилегающий непосредственно к коже, становится тоньше, поэтому пожилым людям сложнее согреться.

Что более серьезно, с возрастом постепенно уменьшается объем крови, которую сердце проталкивает по венам за раз. Если ничто не доберется до вас раньше, в конце концов сердце все равно замрет. Это факт. И поскольку уменьшается объем гоняемой крови, органам все сильнее ее не хватает. После сорока объем крови, доставляемый к почкам, снижается в среднем на один процент в год[613].

Женщинам о процессе старения недвусмысленно напоминает менопауза. Большинство животных умирают вскоре после того, как прекращают размножаться, но к человеку это (и слава небесам, конечно же) не относится: менопауза у женщин длится почти треть жизни. Мы – одни из немногих видов животных и единственные приматы, которые через нее проходят. Институт нейробиологии и психического здоровья имени Флори в Мельбурне, например, изучает менопаузу на овцах – по той простой причине, что это едва ли не единственные наземные животные, у которых она бывает. Есть еще как минимум два вида китов[614]. Зачем вообще животным менопауза – вопрос, на который мы пока не ответили.

К несчастью, менопауза нередко становится тяжелым испытанием. Три четверти женщин, например, испытывают приливы жара. Причины неясны, но это ощущение внезапно накатывающей теплоты в районе груди или выше, вызываемое гормональными изменениями. Менопауза связывается с падением уровня эстрогена, но даже сегодня у нас нет никакого теста, способного однозначно определить ее наступление. Самые явные признаки того, что женщина входит в менопаузу (этот этап называют пременопаузой): менструации становятся нерегулярными, и очень часто кажется, «что как-то все не так» (по выражению Роуз Джордж в статье для цифрового журнала Mosaic фонда Wellcome Trust).

Менопауза – такая же загадка, как само старение. Существуют две теории, получившие вполне уместные названия «гипотеза матери» и «гипотеза бабушки». Гипотеза матери заключается в том, что деторождение утомительно и опасно и с возрастом становится все утомительнее и опаснее. То есть менопауза – просто защитная стратегия. Не отвлекаясь и не тратя ресурсы на деторождение, женщина может теперь сосредоточиться на поддержании своего здоровья, заканчивая воспитание уже имеющихся детей, которые как раз входят в самую активную пору жизни. Это естественным образом подводит нас к гипотезе бабушки, согласно которой женщина в зрелом возрасте перестает размножаться для того, чтобы помогать потомству воспитывать новое поколение детей[615].

Кстати, идея о том, что менопауза начинается, когда в организме кончаются яйцеклетки, – всего лишь миф. Яйцеклетки у женщин не заканчиваются. Да, их остается немного, но вполне достаточно для поддержания фертильности. Так что дело не в отсутствии яйцеклеток (хотя в это, кажется, верят даже многие врачи). Чем запускается процесс, никто не знает[616].

II

Согласно результатам исследования, проведенного в Нью-Йорке в 2016 году Медицинским колледжем имени Альберта Эйнштейна, насколько бы ни продвинулось здравоохранение, едва ли люди когда-либо будут массово жить дольше 115 лет[617]. С другой стороны, биолог-геронтолог из Вашингтонского университета Мэтт Кеберлейн считает, что значительная доля сегодняшней молодежи проживет в полтора раза дольше текущей ожидаемой продолжительности жизни. А доктор Обри де Грей, заместитель руководителя по научной работе в Исследовательском фонде SENS в Маунтин-Вью, Калифорния, полагает, что кое-кто из уже живущих дотянет до тысячи лет. Ричард Котон, генетик из Университета Юты, предположил, что такая продолжительность жизни как минимум теоретически возможна.

Поживем – увидим. Пока известно лишь, что в наши дни всего примерно один человек из десяти тысяч доживает хотя бы до ста лет[618]. О долгожителях мы не знаем почти ничего – отчасти потому, что их совсем немного. Геронтологическая исследовательская группа при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе старается, как может, вести учет всем мировым супердолгожителям – ими считаются те, кто перевалил за отметку в 110 лет[619]. Но из-за плохого учета рождаемости в большой доле стран и из-за того, что многие люди по разным причинам хотят, чтобы их считали старше, чем они есть, исследователи из этой группы с большой осторожностью допускают кандидатов в этот свой эксклюзивнейший клуб. Обычно в списке группы содержится около семидесяти установленных супердолгожителей, но это, наверное, всего лишь половина от реального числа по всему миру.

Шансы дотянуть до стодесятилетнего юбилея – один к семи миллионам. Если вы женщина, надежды больше: женщины достигают этой отметки в десять раз чаще мужчин. Любопытный факт: женщины всегда жили дольше, чем мужчины. Сложно в это поверить, учитывая, что мужчины умирают родами совсем нечасто. К тому же мужчины на протяжении почти всей человеческой истории реже контактировали с инфекциями, ухаживая за больными. Однако в любой исторический период и в любом обществе женщины всегда в среднем на несколько лет переживали мужчин. И продолжают переживать, хотя качество медицинских услуг у обоих полов сегодня более или менее одинаковое.

Из всех известных нам людей дольше всех прожила Жанна Луиза Кальман из прованского города Арля, которая умерла в 1997 году во впечатляюще солидном возрасте 122 года и 164 дня. Она была первым человеком, достигшим не только рубежа в 122 года, но и в 116, 117, 118, 119, 120 лет и 121 год. Тяготами ее жизнь не изобиловала: отец был богатым кораблестроителем, а муж – успешным бизнесменом. Она никогда не работала. Своего мужа Кальман пережила больше чем на полвека, а единственную дочь – на 63 года. Всю жизнь она курила – в возрасте 117 лет, когда наконец решила бросить, все еще выкуривала по две сигареты в день – и съедала в неделю килограмм шоколада, но до самого конца отличалась бодростью и крепким здоровьем. В старости она с гордостью сделала очаровательное заявление: «У меня всего одна морщинка, и я на ней сижу».

Также Кальман заключила в свое время одну из самых забавных сделок в истории. В 1965 году она столкнулась с финансовыми сложностями и завещала некоему адвокату свою квартиру в обмен на ежемесячные выплаты в 2500 франков до самой ее смерти. Так как ей было 90 лет, адвокату сделка показалась выгодной. Однако он умер первым – спустя тридцать лет после подписания сделки, выплатив Кальман на тот момент 900 000 франков за квартиру, в которой так и не пожил.

А самым долгоживущим мужчиной был японец Дзироэмон Кимура, который умер в 2013 году в возрасте 116 лет и 54 дней. У него была тихая, спокойная жизнь – сначала работа в правительственной службе связи, а потом очень длинная пенсия в деревне недалеко от Киото. Кимура вел здоровый образ жизни – впрочем, как и миллионы других японцев. Почему же он настолько пережил других? На этот вопрос у нас нет ответа. Однако, судя по всему, важную роль в этом играют гены. Как объяснил мне Дэниел Либерман, жить до восьмидесяти можно во многом благодаря здоровому образу жизни, но вот дальше все практически полностью зависит от генов. Или, как выразился почетный профессор Городского университета Нью-Йорка Бернард Старр, «лучший способ долго прожить – правильно выбрать родителей».

Сейчас, когда я пишу эти строки, на земле есть три человека, достигших подтвержденного возраста 115 лет (два в Японии и один в Италии), и три – 114 лет (два во Франции, один в Японии).

Некоторые люди живут дольше, чем должны бы по любым известным меркам. Как отмечает Джо Марчант в своей книге «Сила самовнушения», у жителей Коста-Рики уровень личного дохода в пять раз ниже, чем у американцев, и гораздо менее развито здравоохранение, но живут они дольше[620]. Более того, люди в одном из беднейших регионов Коста-Рики, на полуострове Никоя, живут дольше всех, хоть там и наблюдается высокая статистика ожирения и гипертонии. А еще у них теломеры длиннее. Согласно господствующей теории, их долголетию способствуют крепкие социальные связи и близкие отношения в семье. Было сделано любопытное открытие: если они живут одни или не видятся со своими детьми хотя бы раз в неделю, преимущество в длине теломер исчезает. Просто поразительно, что крепкие отношения и родственная любовь способны физически влиять на ДНК! И наоборот, по результатам исследования, проведенного в США в 2010 году, отсутствие подобных отношений удваивает риск смерти от любых причин.

III

В ноябре 1901 года в психиатрической больнице во Франкфурте женщина по имени Августа Детер пришла на прием к патологу и психиатру Алоису Альцгеймеру (1864–1915) с жалобами на постоянную и прогрессирующую забывчивость. Ей казалось, ее личность утекает, словно песок в песочных часах. «Я потеряла себя», – печально объяснила она.

Альцгеймер, грубоватый, но добрый баварец в пенсне и с неизменной сигарой во рту, очень заинтересовался этим случаем и досадовал, что никак не может остановить неуклонное угасание разума несчастной пациентки. Это было очень непростое время и для него самого. Сесилия, супруга Альцгеймера, совсем недавно умерла после семи коротких лет брака, оставив его вдовцом с тремя детьми. Поэтому, когда в его жизни появилась фрау Детер, к мучительной боли утраты добавилось чувство полнейшей профессиональной беспомощности. В течение следующих недель сознание пациентки становилось все более спутанным, а состояние – все более неспокойным, и ни один из методов лечения, предложенных Альцгеймером, не приносил ни малейшего облегчения.

На следующий год Альцгеймер переехал в Мюнхен, где занял новую должность, но продолжал издалека следить за угасанием фрау Детер, а в 1906-м, когда она скончалась, попросил, чтобы ему прислали ее мозг для аутопсии. Альцгеймер обнаружил, что мозг бедной женщины буквально испещрен комками разрушенных клеток. Он написал об этом открытии в статье, выступил с его изложением в лекции – и в итоге стал прочно ассоциироваться с заболеванием, хотя его именем болезнь предложил назвать коллега в 1910 году. Что любопытно, образцы ткани, взятые Альцгеймером у фрау Детер, сохранились до наших дней. Заново исследовав их с использованием новых технологий, ученые обнаружили генетическую мутацию, которой не встречалось больше ни у кого из страдающих болезнью Альцгеймера. Есть вероятность, что у фрау Детер вообще было другое генетическое нарушение – метахроматическая лейкодистрофия[621]. Альцгеймер не успел осознать всю важность своего открытия. Он умер в 1915-м от последствий тяжелой простуды; ему был всего 51 год.

Сегодня нам известно, что болезнь Альцгеймера начинается с накопления в мозге фрагментов белка под названием «бета-амилоид». Никто не знает точно, что амилоиды для нас делают, пока работают нормально, но, возможно, они играют роль в формировании воспоминаний. Так или иначе, в норме они вымываются из организма после использования, когда становятся ненужными, но у больных Альцгеймером скапливаются в так называемые бляшки и не дают мозгу функционировать как положено.

Когда болезнь прогрессирует, начинают также накапливаться спутанные волоконца тау-белков – их обычно называют нейрофибриллярными клубками. Как именно тау-белки связаны с амилоидами и как те и другие связаны с болезнью Альцгеймера, тоже не очень понятно, но четко известно одно: у пациентов наблюдается постепенная и необратимая потеря памяти. Обычно недуг первым делом стирает кратковременную память, а уже затем – все или большую часть других воспоминаний, что приводит к спутанности сознания, раздражительности, несдержанности и, в конце концов, к нарушению всех функций организма, включая умение дышать и глотать. Как выразился один исследователь, под конец «человек на мышечном уровне забывает, как выдыхать». Люди с болезнью Альцгеймера, можно сказать, умирают дважды: сначала угасает сознание, а потом тело.

Это нам известно уже сотню лет, но вот остальное – одни вопросы. Потрясает тот факт, что можно страдать от деменции без накоплений в мозге амилоида и тау-белков, но также можно и иметь эти накопления без всякой деменции. По результатам одного исследования примерно у 30 процентов пожилых людей замечены значительные скопления бета-амилоида, но при этом ни намека на угасание когнитивных функций[622].

Возможно, бляшки и клубки – не причины заболевания, а всего лишь его признаки, мусор, оставленный самой болезнью. Если коротко, никто не знает, почему в мозге скапливаются амилоиды и тау-белки: потому что он производит их в слишком больших количествах или просто не может нормально от них избавиться. Раскол мнений поделил исследователей на два лагеря: одни во всем винят бета-амилоиды (их в шутку называют баптистами), другие – тау-белки (а этих – тауистами). Известно одно: бляшки и клубки аккумулируются медленно и начинают накапливаться задолго до появления первых признаков деменции, поэтому очевидно, что ключ к лечению болезни Альцгеймера – в том, чтобы добраться до них раньше, чем они начнут наносить ощутимый ущерб. Увы, но у нас пока отсутствуют нужные технологии. Мы даже не можем наверняка диагностировать болезнь Альцгеймера. Единственный надежный способ ее определить – это провести вскрытие после смерти пациента.

Самая большая загадка заключается в том, что никто не знает, почему одни люди заболевают болезнью Альцгеймера, а другие нет. Найдено несколько генов, связанных с нею, но ни один нельзя прямо назвать виновником. Уже само старение сильно увеличивает риск заболеть, но это же можно сказать практически обо всем плохом, что с нами случается. А вот образованность уменьшает риск, хотя от болезни скорее сбережет не просиживание штанов в аудиториях в юности, а активный и пытливый разум. Деменция всех типов гораздо реже встречается у людей, которые правильно питаются, как минимум умеренно занимаются спортом, поддерживают нормальный вес, не курят и не злоупотребляют спиртным. Здоровый образ жизни не устраняет риск совсем, но уменьшает его примерно на 60 процентов[623].

Болезнь Альцгеймера ответственна за 60–70 процентов всех случаев деменции, и считается, что ею страдают около 50 миллионов людей по всему миру. Однако болезнь Альцгеймера – лишь один из примерно ста видов деменции, причем различить их порой бывает очень непросто. Деменция с тельцами Леви, например, очень похожа на болезнь Альцгеймера в том, что тоже включает в себя поражения белков нейронов. (Названа она в честь доктора Фридриха Г. Леви, работавшего в Германии вместе с Алоисом Альцгеймером.) Лобно-височная деменция возникает из-за поражения лобной и височной долей мозга, зачастую после инсульта. Она доставляет немало переживаний близким больных, потому что те нередко теряют способность сдерживаться и контролировать свои импульсы, что ведет ко всяческим конфузам: раздеванию в общественных местах, подбиранию еды за чужими людьми, магазинным кражам и т. д. Синдром Корсакова, названный в честь жившего в XIX веке российского исследователя Сергея Корсакова, – это деменция, которую чаще всего вызывает хронический алкоголизм.

Среди людей старше шестидесяти пяти примерно одна треть в момент смерти будет страдать одной из форм деменции. Это стоит обществу огромных денег, однако почти везде ее исследования финансируются на удивление скупо. В Британии, например, деменция обходится Национальной службе здравоохранения в 26 миллиардов фунтов в год, при этом на исследования выделяется всего 90 миллионов (для сравнения: сердечно-сосудистые заболевания получают 160 миллионов фунтов, а рак – полмиллиарда)[624].

Мало какая болезнь сопротивляется лечению столь же стойко, как Альцгеймер. Это третья по распространенности причина смерти среди пожилых людей – после сердечно-сосудистых заболеваний и рака, – но у нас нет ни одного действенного способа ее лечения. В клинических испытаниях медикаменты показывают 99,6-процентную статистику неэффективности: это один из самых высоких показателей в фармакологии[625]. На рубеже веков многие исследователи считали, что лекарство вот-вот найдется, но их уверенность оказалась преждевременной. Было подающее надежды лекарство, но его запретили после того, как четыре человека, принимавших участие в испытаниях, заболели энцефалитом – воспалением мозга. Отчасти проблема в том, что, как мы уже упомянули в двадцать второй главе, тесты приходится проводить на мышах, а мыши Альцгеймером не болеют. Чтобы в мозгу у них появлялись бляшки, как у людей, их приходится выводить специально, и на лекарства они реагируют иначе. Многие фармацевтические компании вовсе сдались. В 2018 году компания Pfizer объявила о том, что прекращает поиск способов лечения болезней Альцгеймера и Паркинсона, и сократила триста рабочих мест в двух исследовательских центрах в Новой Англии. Печально об этом думать, но, если бы бедная Августа Детер обратилась к врачам сегодня, они были бы так же бессильны, как Алоис Альцгеймер почти 120 лет назад.

IV

Это случается со всеми. Каждый день в мире умирает 160 000 человек. В год набирается около 60 миллионов свежих трупов: примерно как если прикончить всех жителей Швеции, Норвегии, Бельгии, Австрии и Австралии, вместе взятых. И так год за годом. С другой стороны, это всего где-то 0,7 смерти на 100 человек, то есть каждый год из сотни людей умирает значительно меньше одного. В сравнении с любым другим видом животных мы отлично умудряемся выживать.

Старение – самый верный путь к смерти. В Западном мире 75 % смертей от рака, 90 % смертей от пневмонии, 90 % от гриппа и 80 % от любых иных причин случается среди людей старше 65 лет. Любопытно, что в США никто не умер от старости с 1951 года – по крайней мере официально, потому что в этом году «старость» вычеркнули из списка официальных причин смерти. В Британии она все еще в списке, но используется нечасто.

Для большинства из нас смерть – самое ужасное, что только можно вообразить. Дженни Диски перед лицом надвигающейся смерти от рака (в 2016 году) пронзительно писала в серии эссе для «Лондонского книжного обзора» (London Review of Books) о «мучительном ужасе» осознания скорой гибели: «Острые, как лезвия, когти вонзаются в тот внутренний орган, куда все мои страхи стекаются, чтобы царапать, и грызть, и жить во мне». Но, судя по всему, у нас есть и встроенные защитные механизмы. По данным исследования 2014 года, опубликованного в «Журнале паллиативной медицины» (Journal of Palliative Medicine), 50–60 процентов смертельно больных пациентов видят яркие, но очень утешительные сны о грядущей смерти. Другое исследование обнаружило свидетельства прилива в мозг в момент смерти неких химических веществ. Ими, возможно, объясняются яркие переживания, о которых часто рассказывают чудом выжившие люди[626].

Чаще всего в последние день-два жизни человек теряет желание есть и пить[627]. Некоторые перестают разговаривать. Когда уходит и способность кашлять или глотать, они часто издают хриплый звук, известный как предсмертный хрип. Окружающих он нередко тревожит, но издающего его человека, судя по всему, никак не беспокоит. А вот еще один вид затрудненного дыхания, называемый агональным, – совсем другое дело. Во время агонального дыхания умирающий не может нормально вздохнуть из-за сдающего сердца[628]. Это может продолжаться от нескольких секунд до сорока минут или больше и во втором случае причиняет немало страданий как самому умирающему, так и его близким. С ним можно справиться посредством нейромышечного блокатора, но многие врачи не станут этого делать, так как это неизбежно приблизит смерть, что считается неэтичным и даже, возможно, нелегальным, хотя смерть все равно уже стучится в двери.

Похоже, мы воспринимаем смерть чрезвычайно болезненно и зачастую предпринимаем самые отчаянные шаги, чтобы отложить неизбежное. Практически везде практикуется чрезмерность в лечении умирающих. В Америке среди людей, умирающих от рака, один из восьми получает химиотерапию вплоть до последних двух недель жизни, в течение долгого времени после того, как она перестает быть эффективной. Три независимых друг от друга исследования доказали, что раковые больные, которым в последние недели жизни проводят паллиативное лечение, а не химиотерапию, живут дольше и страдают гораздо меньше.

Предсказать смерть, даже если человек уже умирает, – непростое дело. Как пишет доктор Стивен Хэтч из Медицинской школы Массачусетского университета,

по данным одной экспертизы, даже среди смертельно больных пациентов со средним сроком выживания в четыре недели врачи оказались правы в рамках недели только в 25 процентах случаев, а в других 25 процентах их оценка разошлась с действительностью на более чем четыре недели![629]

Смерть проявляет себя очень быстро. Кровь почти сразу перестает поступать в капилляры верхних слоев кожи, что приводит к восковой бледности, которая обычно ассоциируется со смертью. «Мертвый человек выглядит так, словно его покинула сущность. Так и есть. Плоский и обмякший, он уже не наполнен живительным духом, который греки называли пневмой», – писал Шервин Б. Нуланд в своей книге «Как мы умираем» (How We Die)[630]. Даже если вы непривычны к мертвым телам, смерть чаще всего распознается моментально.

Разложение ткани стартует практически сразу же, именно поэтому «изъятие» (английский термин harvesting – «жатва» – без сомнения, самый отвратительный в медицине) органов для трансплантации проводится в такой спешке. Кровь под действием гравитации скапливается внизу тела, и кожа там приобретает фиолетовый оттенок – это явление известно как livor mortis (трупные пятна). Внутренние клетки рвутся, ферменты выплескиваются и начинают переваривать сами себя – этот процесс известен под названием «автолиз». Некоторые органы функционируют дольше других[631]. Печень продолжает расщеплять алкоголь после смерти, хотя в этом уже нет совершенно никакой нужды. Клетки тоже умирают с разной скоростью. Клетки мозга отходят быстро – хватает трех-четырех минут, однако клетки мышц и кожи могут продержаться несколько часов, а иногда и целый день. Знаменитое застывание мышц, известное как rigor mortis (трупное окоченение), происходит в период между получасом и четырьмя часами после смерти: начинается с лицевых мышц и идет вниз по телу и к конечностям. Длится rigor mortis примерно сутки.

Труп все еще живет, вот только жизнь эта уже не ваша. Он живет жизнью бактерий, которые остались после вас, и тех, что к ним присоединяются. Пока они пожирают тело, кишечные бактерии вырабатывают целый букет газов, среди которых метан, аммиак, сероводород и двуокись серы, а также соединения с красочными названиями «кадаверин» и «путресцин». Запах гниющего трупа обычно становится невыносим через два-три дня, а при жаркой погоде и того быстрее. Затем постепенно сходит на нет – когда не остается плоти, которая могла бы его издавать. Конечно, процесс затормозится, если тело попадет в ледник или торфяную топь, где бактерии неспособны выживать и размножаться, или если его держать в такой сухости, что оно мумифицируется. Кстати, рост ногтей и волос после смерти – всего лишь миф, это невозможно физиологически. После смерти не растет ничто.

Те, кто избирает захоронение, разлагаются в закрытом гробу медленно – по некоторым данным, от пяти до сорока лет, и это без бальзамирования[632]. Среднестатистическую могилу посещают в течение всего пятнадцати лет – выходит, большинство из нас исчезают из памяти людей быстрее, чем с лица земли[633]. Сто лет назад сжигали только одного умершего из сотни, но в наши дни кремацию выбирают три четверти британцев и сорок процентов американцев. Весит человеческий прах примерно пять фунтов (два килограмма).

Вот и все, конец. Хорошего понемножку… но ведь здорово было, правда?