О сон, о милый сон! Хранитель наш…

I

Сон – самая загадочная наша способность. Мы знаем, что он жизненно необходим, вот только не до конца понимаем почему. Мы не можем с уверенностью сказать ни зачем существует сон, ни сколько его нужно для здоровья и счастья, ни почему одни люди погружаются в него моментально, а у других с этим вечные сложности. Мы теряем на сон треть жизни. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне шестьдесят шесть лет. По сути, я проспал весь двадцать первый век.

Нет ни одной части тела, которая бы не получала пользу от сна и не страдала бы от его отсутствия. Если человека достаточно долго лишать сна, он погибнет. Правда, что именно его убьет – тоже загадка. В 1989 году был проведен эксперимент столь жестокий, что его едва ли когда-нибудь повторят. Исследователи из Чикагского университета не давали спать десяти крысам, пока те не умерли: смертельной усталости потребовалось от одиннадцати до тридцати двух дней. Вскрытие показало, что у крыс не было никаких аномалий, ответственных за гибель. Их тела просто не выдержали[436].

Со сном связывают множество биологических процессов: укрепление памяти, восстановление гормонального баланса, освобождение мозга от скопившихся нейротоксинов, перезагрузку иммунной системы. У людей с ранними признаками гипертонии, которые стали спать каждую ночь на час больше, показатели кровяного давления значительно улучшились[437]. Короче говоря, сон представляется этакой ночной настройкой организма. По высказыванию профессора Лорена Фрэнка из Калифорнийского университета в Сан-Франциско, опубликованному в журнале Nature (2013), «все считают, что сон необходим для записи воспоминаний в мозг. Вот только у этой идеи нет никаких прямых доказательств».

Но почему же нам приходится ради сна так решительно расставаться с сознанием? На этот вопрос ответа пока нет. А ведь во сне мы не только отключены от внешнего мира, но и (большую часть времени) фактически парализованы.

Очевидно, что сон – это не просто отдых. Любопытный факт: животные, впадающие в спячку, в ней тоже периодически «спят». Для большинства из нас это сюрприз, но спячка и сон – не одно и то же. По крайней мере, с точки зрения неврологии и метаболизма. Зимняя спячка скорее похожа на контузию или наркоз. Человек находится без сознания, но на самом деле не спит. Поэтому животному в спячке необходимо несколько часов обычного сна каждый день в течение этого бессознательного периода. И еще больший сюрприз: медведи, самые знаменитые из зимних сонь, на самом деле не впадают в спячку. Настоящая спячка требует полной потери сознания и сильного понижения температуры тела – зачастую почти до нуля градусов. По этому определению у медведей спячки не бывает, ведь температура тела у них остается на обычном уровне и их легко разбудить. То, что делают они, правильнее называть «торпором», или оцепенением.

Что бы нам ни давал сон – это куда больше, чем просто период освежающей инертности. Должна быть причина тому, что мы так страстно его желаем, даже рискуя оказаться жертвой разбойников или хищников. И все же, исходя из имеющихся данных, он не делает для нас ничего такого, чего не мог бы принести простой отдых. Также неизвестно, почему большую часть ночи мы испытываем сюрреалистичные и зачастую пугающие галлюцинации, которые называем снами. Убегать от зомби или ждать автобуса на остановке (внезапно и необъяснимо – нагишом) – не самый, на первый взгляд, удачный способ восстановить силы за темные ночные часы.

Однако все человечество убеждено, что сон наверняка служит какой-то важной, фундаментальной цели. Как подметил много лет назад выдающийся исследователь сна Аллан Рехтшаффен,

если сон не выполняет какую-то абсолютно жизненно необходимую функцию, тогда он – величайшая ошибка эволюции[438].

Тем не менее, насколько нам известно, все, что делает сон, это (по выражению другого исследователя) «готовит нас к бодрствованию».

Спят, насколько можно судить, все животные на планете. Даже у таких простых существ, как нематоды и дрозофилы, бывают периоды покоя[439]. Необходимое количество сна у разных видов животных серьезно варьируется. Слонам и лошадям достаточно двух-трех часов за ночь. Почему так мало – неизвестно. Большинству других млекопитающих нужно спать гораздо больше. Раньше чемпионом по сну среди них считался трехпалый ленивец. И до сих пор еще говорят, что он спит по двадцать часов в день, но это касается только ленивцев в неволе, где почти нечем заняться и нет хищников. В дикой природе эта цифра ближе к десяти часам в день – ненамного больше, чем мы. Поразительно, но некоторые птицы и морские млекопитающие умеют отключать половину мозга, позволяя ей спать, пока вторая сторожит.

Можно сказать, что наше современное понимание сна ведет отсчет с той декабрьской ночи в 1951 году, когда молодой исследователь сна из Чикагского университета Юджин Асерински опробовал машину по замеру мозговых волн, приобретенную университетской лабораторией. Добровольным подопытным в этом первом исследовании был его восьмилетний сын Армонд[440].

Через девяносто минут после того, как Армонд погрузился в, казалось бы, мирный ночной сон, Асерински с удивлением обнаружил, как аппарат встрепенулся и на бумажной ленте начали появляться рваные зигзаги, характерные для бодрствования. Но когда Асерински зашел в комнату к Армонду, тот спал. Глаза его, однако, явственно двигались под закрытыми веками. Вот так Асерински открыл фазу быстрого сна – одну из самых любопытных и загадочных во всем нашем сонном цикле. С публикацией этих новостей Асерински не спешил. Только через два года в журнале Science появилась небольшая статья с изложением его открытия[441].

Сейчас мы знаем, что нормальный ночной сон состоит из серии циклов, каждый из которых включает в себя четыре или пять фаз (это зависит от того, чей метод категоризации вам больше по душе). Первым делом снижается уровень сознания – чтобы полностью его отпустить, большинству из нас нужно от пяти до пятнадцати минут. После этого наступает период неглубокой, но освежающей дремоты, похожей на короткий дневной сон. Он длится около двадцати минут. Во время этих двух стадий сон такой чуткий, что вам даже может казаться, будто вы бодрствуете. Затем наступает более глубокий сон; он длится примерно час, и от него человека пробудить уже сложнее. (Некоторые ученые делят этот период на две стадии, таким образом выделяя в цикле сна пять фаз, а не четыре.) И наконец наступает фаза быстрого сна, или REM (от англ. rapid eye movement – быстрое движение глаз). Большинство снов мы видим именно в это время[442].

В ходе фазы REM спящий по большей части парализован, только глаза дергаются за закрытыми веками, словно следят за какими-то бурными событиями, а мозг работает так же оживленно, как в период бодрствования. На самом деле некоторые участки переднего мозга во время быстрого сна даже более активны, чем когда человек не спит и двигается.

Почему глаза во время REM-сна двигаются, никто наверняка не знает. Очевидная версия заключается в том, что мы «смотрим» сны.

Но не все тело во время этой фазы парализовано. Сердце и легкие, естественно, продолжают функционировать, и мы уже уяснили, что глаза вращаются как хотят, но все мышцы, которые контролируют движения тела, скованы. По самому распространенному объяснению, иммобилизация не дает нам навредить себе, если мы вдруг вздумаем молотить руками и ногами или попытаемся убежать от нападения во время ночного кошмара. Очень небольшое число людей страдает от так называемого расстройства поведения в фазе быстрого сна: у них конечности не парализует, и иногда они вправду наносят вред себе или партнеру, начиная двигаться во сне. У других по пробуждении паралич проходит не сразу, и жертва, проснувшись, не может пошевелиться – несомненно, очень пугающий опыт, но длится он, к счастью, всего несколько мгновений.

Фаза быстрого сна занимает около двух часов каждую ночь – то есть примерно его четверть. Периоды REM постепенно становятся все дольше и дольше, поэтому самые подробные сны вам снятся в последние часы перед пробуждением.

Циклы сна повторяются четыре-пять раз за ночь. Каждый цикл длится около полутора часов, но время может варьироваться. Быстрый сон, судя по всему, играет важную роль в развитии. Новорожденные дети проводят как минимум 50 процентов сна (который сам по себе занимает большую часть их жизни) в фазе REM. У зародыша эта цифра может достигать 80 процентов. Долгое время считалось, что сны нам снятся исключительно во время фазы быстрого сна, но исследование, проведенное в 2017 году в Висконсинском университете, выявило, что 71 % людей видели сны в других фазах (в сравнении с 95 % во время REM). Большинство мужчин испытывают во время REM эрекцию. У женщин кровь также приливает к гениталиям. Почему – никто не знает, но кажется, что напрямую это с эротическими импульсами не связано. Обычно эрекция длится у мужчин около двух часов за ночь[443].

Большинство из нас даже не осознает, насколько беспокойно мы ведем себя по ночам. Среднестатистический человек переворачивается или заметно меняет позу от тридцати до сорока раз за ночь[444]. Мы также просыпаемся гораздо чаще, чем можно подумать. Периоды возбуждения ЦНС и микропробуждения в сумме могут достигать получаса за ночь – и при этом оставаться незамеченными. Работая над своей книгой «Ночь» (Night), вышедшей в 1995 году, писатель А. Альварес посетил клинику сна. Ему показалось, что он спал без пробуждений, но утром, взглянув на график своего сна, он обнаружил, что просыпался двадцать три раза. А еще там было зафиксировано пять периодов сновидений, о которых он ничего не помнил.

Кроме обычного ночного сна, мы можем даже в дневное время впадать в промежуточное состояние между сном и бодрствованием, известное как гипнагогия, и часто даже не подозреваем об этом. Очень тревожное открытие сделали специалисты по исследованию сна, изучив поведение двенадцати пилотов в длительных перелетах: практически все в различное время полета спали или почти спали, сами того не осознавая[445].

Отношения между спящим человеком и окружающим миром зачастую бывают любопытными. Большинству из нас доводилось во сне испытывать внезапное ощущение падения, которое называется гипнагогическим подергиванием или миоклонической судорогой. Причины его никто не знает. По одной из теорий, оно происходит из тех времен, когда мы еще жили на деревьях – и нам важно было не свалиться на землю. Что-то вроде тестовой пожарной тревоги. Быть может, это покажется вам притянутым за уши, но вот любопытный факт: как бы крепко мы ни засыпали и как бы беспокойно ни ворочались, мы практически никогда не падаем с кроватей – даже с незнакомых, например гостиничных. Вы можете отключиться от внешнего мира, но какой-то часовой внутри вас помнит, где вы находитесь относительно края кровати, и не дает вам упасть (за исключением особых случаев – опьянения или сильной лихорадки). Какая-то часть человека, похоже, следит за тем, что делается в мире, – даже если он спит очень глубоким сном. По данным исследований Оксфордского университета, о которых Пол Мартин упоминает в книге «Считая овец» (Counting Sheep), в ходе электроэнцефалографии обнаружилось, что спящие подопытные реагировали на произнесение вслух их собственных имен, но не демонстрировали никакой реакции, когда произносились другие, незнакомые имена. Также эксперименты показывают, что люди неплохо умеют просыпаться в нужное время без будильника, а это означает, что какая-то частичка спящего разума продолжает контролировать мир за стенками черепа.

Быть может, сновидения – это всего лишь побочный продукт еженощной уборки, проводимой мозгом. Пока мозг вычищает мусор и сортирует воспоминания, нервные импульсы в случайном порядке выстреливают, подбрасывая нам фрагментарные образы, – примерно как при быстром переключении каналов, когда человек ищет, что бы ему посмотреть. Мозг, сталкиваясь с этим хаотичным потоком воспоминаний, тревог, фантазий и подавленных эмоций, возможно, пытается создать из них осмысленные истории – или, может быть, вовсе и не пытается, так как отдыхает сам, а просто позволяет разрозненным импульсам пролетать мимо. Это может объяснить, почему мы, как правило, не запоминаем сны, несмотря на их яркость, – потому что они на самом деле не важны и ничего не значат[446].

II

В 1999 году, после десяти лет тщательных исследований, ученый из Имперского колледжа Лондона по имени Рассел Фостер предоставил доказательства факта столь невероятного, что люди отказались в него верить. Фостер обнаружил, что в наших глазах в дополнение к хорошо известным палочкам и колбочкам содержится еще и третий тип фоторецепторов. Эти дополнительные рецепторы, получившие название фоточувствительных сетчаточных ганглионарных клеток, никак не связаны со зрением и существуют только для того, чтобы определять уровень освещенности: различать день и ночь. Они передают данные двум крошечным пучкам нейронов в мозгу. Эти пучки, размером примерно с булавочную головку, располагаются в гипоталамусе и известны под названием супрахиазматических ядер. Они (по одному на каждое полушарие) контролируют наши суточные ритмы, будто встроенный будильник, и говорят нам, когда просыпаться и когда заканчивать день.

Казалось бы, логичная, полезная информация, но, когда Фостер объявил о своем открытии, оно вызвало в мире офтальмологии бурный протест. Практически никто не мог поверить, что можно было так долго не замечать столь фундаментальное явление, как новый тип клеток. Один из слушателей во время выступления Фостера выкрикнул: «Чушь собачья!» – и демонстративно покинул зал[447].

«Им было нелегко смириться с мыслью, что в предмете, который они изучали 150 лет, а именно человеческом глазу, имеется тип клеток, работы которых они совершенно не заметили», – объясняет Фостер. На самом деле он оказался прав, и позже его полностью реабилитировали. «Теперь они все гораздо любезнее», – шутит он. Сегодня Фостер занимает должность профессора циркадной нейробиологии и главы офтальмологической лаборатории Наффилда в Оксфордском университете.

«Самое интересное в этих третьих рецепторах, – рассказал мне Фостер, когда мы встретились в его кабинете в Брейсноус-колледже, совсем рядом с Хай-стрит, – то, что они функционируют совершенно независимо от зрения. В качестве эксперимента мы попросили одну даму, совершенно слепую – она потеряла палочки и колбочки в результате генетического заболевания, – сказать нам, когда ей покажется, что свет в комнате включают или выключают. Она возмутилась такой нелепой просьбе – ведь она ничего не видит, – но мы попросили ее все равно попытаться. В итоге она ни разу не ошиблась. Пусть она лишена зрения и всякой возможности «видеть» свет, ее мозг определяет его наличие или отсутствие с идеальной точностью на подсознательном уровне. Она была поражена. И мы все тоже».

За время, прошедшее с открытия Фостера, ученые выяснили, что биологические часы есть у нас не только в мозгу, но и по всему телу: в поджелудочной железе, печени, сердце, почках, жировой ткани, мышцах – практически везде. И все они работают по собственному расписанию, контролируя выбросы гормонов и периоды напряженной работы или отдыха отдельных органов[448]. Рефлексы, например, быстрее всего днем, после полудня, а кровяное давление достигает пика вечером. Рано утром мужчины обычно более активно вырабатывают тестостерон, чем ближе к вечеру. Если какая-то из этих систем чересчур сильно собьется с такта, могут появиться проблемы. Сбой суточных ритмов тела, как считается, способствует диабету, сердечным заболеваниям, депрессии и значительному увеличению веса, а порой даже служит их первопричиной.

Супрахиазматические ядра работают в тесном сотрудничестве и близком соседстве с загадочным образованием размером с горошину – эпифизом (шишковидным телом), который располагается примерно в самой середине головы. Из-за своего центрального расположения и одиночества – большинство органов мозга парные, но у эпифиза пары нет – Рене Декарт считал его местом, где скрывается душа. Истинную функцию эпифиза – производить мелатонин, гормон, который помогает мозгу отслеживать продолжительность дня, – обнаружили только в 1950-х годах, и таким образом эпифиз стал последней расшифрованной эндокринной железой человека. Каким конкретно образом мелатонин влияет на сон, пока неизвестно. Уровень мелатонина в теле поднимается к вечеру и достигает пика посреди ночи, так что было бы логично связать его с отходом ко сну, однако он ведет себя так же и у ночных существ, которые в это время суток активны, а значит, сонливости не вызывает. В любом случае эпифиз помогает отслеживать не только дневные/ночные ритмы, но и смену времен года, что особенно важно для животных, которые впадают в спячку или размножаются в определенный сезон. На людей они тоже влияют, но мы этого практически не замечаем. Например, летом волосы растут быстрее. По удачному выражению Дэвида Бэйнбриджа, «эпифиз – это не наша душа, а наш календарь»[449]. Впрочем, любопытно, что у некоторых млекопитающих, например слонов и дюгоней, эпифиза вообще нет, и они от этого как будто вовсе не страдают.

Какова сезонная роль мелатонина у человека, пока не совсем понятно. Мелатонин – вещество более-менее универсальное. Ее можно обнаружить в бактериях, медузах, растениях и практически всех остальных организмах, подверженных циркадным ритмам. У людей его производительность с возрастом значительно падает. Человек в семьдесят лет производит в четыре раза меньше мелатонина, чем двадцатилетний. Почему так и какой эффект это на нас оказывает – пока только предстоит выяснить.

Что несомненно – так это то, что циркадную систему можно серьезно сбить с толку, нарушив привычные дневные ритмы. В знаменитом эксперименте, проведенном в 1962 году, французский ученый Мишель Сифр изолировал себя от внешнего мира, проведя восемь недель глубоко внутри горы в Альпах. В отсутствие дневного света, часов и других способов определить время Сифру пришлось догадываться о течении суток, и в итоге он с изумлением обнаружил, что насчитал всего тридцать семь дней, когда в действительности прошло пятьдесят восемь. Он разучился определять даже короткие промежутки времени. Когда его попросили отсчитать две минуты, он прождал более пяти[450].

За последние годы Фостер с коллегами пришли к выводу, что у нас больше сезонных ритмов, чем мы думали. «Мы обнаруживаем ритмы, – рассказывает Фостер, – во множестве неожиданных областей: в причинении вреда самому себе (self-harm), самоубийствах, жестоком обращении с детьми. Мы уверены, что сезонные пики и спады этих явлений – не просто совпадение, так как паттерны в Северном полушарии сдвинуты на полгода по сравнению с Южным». То есть если в Северном полушарии учащаются случаи какого-то поведения – например, самоубийств, – через шесть месяцев они учащаются в Южном.

Циркадные ритмы, судя по всему, также оказывают немалое влияние на эффективность лекарств. Иммунолог из Манчестерского университета Дэниел Дэвис заметил, что пятьдесят шесть из сотни самых продаваемых лекарств, которые мы сегодня принимаем, нацелены на чувствительные ко времени части тела. В своей книге «Невероятный иммунитет» Дэвис пишет:

Примерно половина из этих популярных лекарств остаются активными в организме лишь недолгое время после принятия[451].

Если их принять в неправильное время, эффект от них может оказаться слабым – или никакого эффекта не будет вовсе.

Да, мы пока сделали только первый шаг на пути к осознанию важности циркадных ритмов для всех живых существ, но, насколько можно судить, внутренние часы есть у всех организмов, даже у бактерий. «Быть может, – говорит Рассел Фостер, – это – отличительная черта жизни».

Но не одни только супрахиазматические ядра отвечают за чувство сонливости и желание лечь спать. Мы также по природе своей подвергаемся «сонному давлению» – сильному и, по сути, непреодолимому стимулу заснуть – со стороны так называемых гомеостатов сна. Желание заснуть становится тем сильнее, чем дольше мы бодрствуем. Это в значительной мере обусловлено накоплением за день в мозге определенных химических веществ, в особенности аденозина – побочного продукта выработки АТФ (аденозинтрифосфата), маленькой, но очень мощной молекулы, которая заряжает наши клетки. Чем больше накапливается аденозина, тем больше вы клюете носом. Его эффект слегка ослабляется кофеином, так что чашка кофе может вас взбодрить. Обычно обе системы работают синхронно, но изредка расходятся – например, когда мы пересекаем при длительном перелете несколько временных зон и испытываем джетлаг.

Сколько именно сна нужно человеку в сутки, по-видимому, дело индивидуальное, но почти у всех необходимая цифра колеблется от семи до девяти часов за ночь. Многое зависит от возраста, здоровья и того, как вы проводите время. С возрастом мы спим все меньше. Новорожденные могут спать по девятнадцать часов в сути, годовалые дети – по четырнадцать, младшешкольники – по одиннадцать-двенадцать, подростки и молодежь – примерно по десять, хотя им, как и большинству взрослых, часто не удается выспаться, так как они слишком поздно ложатся и слишком рано встают. Проблема особенно остро стоит с подростками, поскольку их циркадные ритмы порой на два часа расходятся с ритмами старших, что фактически делает их совами. Если подросток с трудом встает по утрам, это не лень, это биология. Ситуация в США осложняется тем, что на страницах The New York Times назвали «опасной традицией: ненормально ранним началом занятий в школе». По данным газеты, 86 процентов старшеклассников в Америке начинают занятия до 8:30 утра, а 10 % – до 7:30. Доказано, что более позднее начало учебного дня стимулирует посещаемость, высокие результаты на контрольных, уменьшение числа автомобильных аварий и даже снижение уровней депрессии и самоповреждения[452].

Почти все специалисты согласны в том, что люди всех возрастов сегодня спят меньше, чем раньше. По данным журнала Baylor University Medical Center Proceedings, среднее время сна перед рабочим днем за последние полвека упало с восьми с половиной часов до неполных семи. Другое исследование обнаружило схожую тенденцию у школьников. Ущерб, нанесенный этим недосыпом американской экономике, составляет больше шестидесяти миллиардов долларов – из-за прогулов и вялости на рабочем месте.

По результатам различных исследований, от 10 до 20 процентов взрослых в мире страдают бессонницей. Ее связывают с диабетом, раком, гипертонией, инсультами, сердечными заболеваниями и (что неудивительно) депрессией[453]. Журнал Nature рассказывает о проведенном в Дании исследовании, которое обнаружило, что женщины, регулярно работающие в ночную смену, на 50 процентов больше подвержены риску заболевания раком груди, чем те, кто работает только днем[454].

«Еще есть убедительные данные, что у недосыпающих людей выше уровень бета-амилоида (белка, который связывают с болезнью Альцгеймера), чем у тех, кто спит нормально, – сообщил мне Фостер. – Не стану утверждать, что нарушения сна вызывают Альцгеймер, но вполне вероятно, что они вносят свой вклад и ускоряют развитие болезни».

Для многих людей основная причина бессонницы – храп партнера. Это очень распространенная проблема. Примерно половина из нас храпит, по крайней мере иногда. Храп – это вибрация мягких тканей глотки в период, когда человек находится в бессознательном и расслабленном состоянии. Чем больше расслабленность, тем сильнее храп: именно поэтому пьяные люди храпят особенно раскатисто. Лучшие способы уменьшить храп – похудеть, спать на боку и не пить алкоголь перед сном. Сонное апноэ (от греческого слова, означающего «без дыхания») – это явление, при котором во время храпа перекрываются дыхательные пути и человек во время сна либо совсем, либо почти перестает дышать. Это происходит чаще, чем мы думаем. Примерно у 50 процентов храпящих людей наблюдается та или иная степень апноэ[455].

Самая тяжелая и ужасающая форма бессонницы – очень редкое явление, известное под названием «фатальная семейная бессонница» и впервые описанное учеными только в 1986 году[456]. Это наследственное заболевание (отсюда «семейная»), и наблюдается оно только у тридцати с лишним семей в мире. Страдающие от этого заболевания просто теряют способность спать и медленно умирают от истощения и множественного отказа органов. Заболевание всегда смертельно. Агент, его вызывающий, – разновидность болезнетворного белка под названием прион (англ. prion, сокращение от proteinaceous – белковый, infectious – инфекционный и particle – частица). Прионы – аномальные белки. Именно эти крохотные злодеи стоят за болезнью Крейтцфельдта – Якоба, а также коровьим бешенством (губчатой энцефалопатией крупного рогатого скота) и некоторыми другими ужасными неврологическими заболеваниями, такими как синдром Герстманна – Штраусслера – Шейнкера, о которых большинство из нас никогда не слыхали, потому что они, к счастью, редки (но все без исключения разрушительны для координации и когнитивных функций). Некоторые эксперты полагают, что прионы также играют роль в болезнях Альцгеймера и Паркинсона[457]. В случае с фатальной семейной бессонницей прионы нападают на таламус – часть мозга размером с грецкий орех, которая контролирует автоматические реакции (кровяное давление, пульс, высвобождение гормонов и т. д.). Как именно они вмешиваются в работу механизма сна, пока неизвестно, но это кошмарный способ умереть[458].

Еще один недуг, мешающий сну, – это нарколепсия. Обычно она ассоциируется у людей с внезапной резкой сонливостью в самые неподходящие моменты, но многие из больных ею не только засыпают, но и просыпаются против воли. Болезнь вызывается нехваткой в мозгу вещества под названием «гипокретин», которого у нас такие микроскопические количества, что его открыли только в 1998 году. Гипокретины – это нейромедиаторы, которые поддерживают в нас бодрость. Без них человек может либо резко заснуть во время разговора или трапезы, либо соскользнуть в пограничное состояние, более близкое к галлюцинациям, чем к сознанию. И наоборот: больной может чувствовать себя изнуренным и тщетно пытаться заснуть. Болезнь эта приносит немало бед, и вылечить ее нельзя, но, к счастью, встречается она довольно редко: примерно у одного человека из 2500 в западном мире и одного из около четырех миллионов среди всего населения планеты[459].

Более распространенные расстройства сна, имеющие общее название «парасомнии», включают в себя сомнамбулизм, неполное пробуждение (когда человек просыпается, но со спутанным сознанием), ночные кошмары и ночные ужасы. Последние два явления сложно различить, но ночные ужасы обычно более интенсивны и сильнее воздействуют на человека, хотя, что любопытно, зачастую наутро жертвы вообще о них не помнят. Многие парасомнии больше распространены у детей, чем у взрослых, и обычно исчезают в период пубертата, если не раньше.

Рекорд по сознательному бодрствованию поставил в декабре 1963 года семнадцатилетний старшеклассник из Сан-Диего по имени Рэнди Гарднер: он умудрился не спать 264,4 часа (одиннадцать дней и 24 минуты) в рамках школьного научного проекта[460]. Первые несколько дней дались ему относительно легко, но со временем он впал в раздражительность, сознание стало спутанным, и в конце концов все его существование превратилось в серию размытых галлюцинаций. По окончании проекта Гарднер рухнул на кровать и проспал четырнадцать часов. «Помню, когда проснулся, в голове было мутно, но не больше, чем у обычного человека», – рассказал он в интервью Национальному публичному радио в 2017 году[461]. Режим Гарднера вернулся в норму, и никаких заметных последствий для здоровья он не ощутил. Однако позже в жизни у него началась страшная бессонница, что, по его мнению, стало «кармическим ответом» на приключения юности.

Наконец, нужно сказать пару слов о загадочном, но вездесущем вестнике усталости – зевании. Никто не знает, почему мы зеваем. Дети зевают еще в утробе (и икают тоже). Люди в коме зевают. Это неотъемлемая часть нашей жизни, и в то же время мы не можем объяснить, для чего именно служит зевок. Есть версия, что он каким-то образом высвобождает излишки углекислого газа, но никому еще не удалось объяснить, как именно. По другой версии, зевок доставляет к мозгу более прохладный воздух, слегка прогоняя сонливость, но я что-то пока не встречал людей, которые бы чувствовали себя после зевка посвежевшими и взбодрившимися. Что более важно, ни одно научное исследование еще не продемонстрировало связи между зеванием и энергией. Зевание даже не коррелирует напрямую с усталостью. Более того, чаще всего мы зеваем в первые пару минут после крепкого ночного сна – иными словами, когда только-только отдохнули[462].

Пожалуй, самый необъяснимый аспект зевания – это его потрясающая заразность. Мы чувствуем настойчивую потребность зевнуть не только когда видим, как зевают другие, но даже при одной только мысли о зевании. Вам почти наверняка хочется зевнуть вот прямо сейчас. И, откровенно говоря, в этом нет ничего плохого.