2 февраля 1218 года умер великий князь Константин Всеволодович.

Ростовский летописец прославляет его в самых восторженных выражениях, создавая идеальный образ христолюбивого и благоверного князя, «второго Соломона», мудрейшего среди всех князей. В его похвале Константину повторяются слова летописной же похвалы князю Андрею Боголюбскому – самому прославленному из владимирских князей:

…Отец сирым и кормитель отходящим, и печальным утешение великое, омраченным звезда светоносная заходящая, ибо на весь церковный чин отверз ему Бог сердечные очи… Правда и истина с ним ходили, второй Соломон был мудростью…

(27. Стб. 422–423)

Образ премудрого Константина, можно сказать, «загипнотизировал» последующих историков, удостоивших князя прозвищем Мудрый – вторым в истории древней Руси после знаменитого Ярослава Мудрого (142. С. 106;130. С. 562). Надо признать, что основания для этого имелись. Летописцы ставили в заслугу князю не только милосердие и нищелюбие и не только попечение о церкви и церковных людях – привычные качества идеального правителя, – но и особенную любовь к книжному слову: Константин Всеволодович правил, «всех умудряя духовными и телесными беседами, часто бо чтяше книгы с прилежаньем, и творяше всё по писаному» (27. Стб. 443). Это действительно не вполне обычно для княжеской похвалы, не входит в стандартный набор княжеских добродетелей. Развивая мысль древнего ростовского книжника, русский историк XVIII века Василий Никитич Татищев превратил Константина не просто в книгочея, но в выдающегося организатора книжного дела, создателя не имеющей себе равных библиотеки, состоящей из оригинальных и переводных с греческого (причём переведённых именно по княжескому заказу!) книг, более того – в писателя и знатока истории и права. «Великий был охотник к читанию книг и научен был многим наукам, – писал о Константине Татищев. – Того ради имел при себе людей учёных, многие древние книги греческие ценою высокою купил и велел переводить на руский язык. Многие дела древних князей собрал и сам писал, також и другие с ним трудилися. Он имел одних греческих книг более 1000, которые частию покупал, частию патриархи, ведая его любомудрие, в дар присылали сего ради». А чуть выше историк говорит о создании князем училища в Ростове, в которое Константин перед смертью передал «дом же свой и книги все… и к тому на содержание немалые волости дал» (141. С. 206).

Это, конечно, не более чем преувеличение, домысел историка XVIII века и очевидное перенесение им идеалов просвещённой монархии и просвещённого монарха на реалии домонгольской Руси. Но даже если отвлечься от «гипнотического» воздействия летописных и более поздних оценок, нельзя не признать, что Константин был личностью во всех отношениях незаурядной.

…И вельми печаловался о создании прекрасных церквей Божиих, и много церквей создал по своей волости, украшая чудными изображениями святых икон, исполняя книгами и всякими украшениями…

(47. С. 305)

Так пишет о нём летописец. И конкретные деяния князя Константина Всеволодовича (о которых мы говорили в предыдущих главах) подтверждают эту оценку.

Князь заботился об украшении всех тех городов, в которых ему приходилось княжить, – и Владимира, и Ярославля, но более всего – любимого им Ростова, который начал восстанавливать при нём свою славу главного политического и духовного центра Северо-Восточной Руси. Ярким свидетельством духовного подъёма Ростова при Константине и его сыновьях следует признать расцвет книжного дела, которое велось в монастырском и владычном скрипториях (но не в княжеском, вопреки уверениям Татищева!). Исследователи выявляют рукописные книги, которые несут на себе признаки ростовского происхождения и относятся к первым десятилетиям XIII века. К настоящему времени таковых насчитывают девять (при этом надо помнить, что до нас дошли едва ли не доли процента рукописей домонгольского времени!), и две из них имеют записи, сообщающие о том, что они переписаны «в граде Ростове» – правда, не при самом Константине, а при его сыне: «при князе при Васильке при сыне Константинове, а внуке Всеволожи», и обе – по заказу ростовского епископа Кирилла. Это роскошное Житие святого Нифонта, епископа Констанцского (завершено 21 мая 1219 года) и Толковый Апостол, переписанный годом позже, в августе – ноябре 1220 года (140. С. 106–115). Всего же в переписке выявленных девяти кодексов, по наблюдениям учёных, принимали участие не менее 24 писцов; а отсюда следует вывод: «в Ростове конца XII – первой трети XIII века действовал едва ли не самый мощный в Древней Руси штат обученных переписчиков, в количественном отношении едва ли сопоставимый даже с Новгородом этого же времени» (140. С. 110–111). Стольный Владимир похвастаться такими скрипториями (книгописными мастерскими) не мог.

…Услышав о кончине великого князя, продолжает летописец, все жители града Владимира устремились к его дворцу. Сюда же, в стольный город княжества, прибыли и Юрий – из Суздаля, и Ярослав – из Переяславля, и Святослав – из Юрьева, и Владимир – из Стародуба. Летописец словно забывает о недавней вражде между братьями, воссоздавая идеальный образ княжеской семьи:

…Слышали же Юрий, и Ярослав, и все братья его, спешно съехались во Владимир и плакали о нём плачем великим как об отце и о брате любимом, потому что для всех для них был он вместо отца, и он относился к ним по достоинству, ибо любовь была между ними паче меры. И отпели над ним обычные песни епископы[59], и игумены, и черноризцы, и все священники, и весь город собрался, и положили его в церкви Святой Богородицы Златоверхой, где и отец его положен был… Княгиня же Константинова тут и постриглась, над гробом мужа своего, и нарекли имя ей – Агафья.

(27. Стб. 443–444)

…И сел после него брат его Георгий во Владимире на столе, а Симон, епископ его, вошёл тогда опять в свою епископию.

(40. С. 116)

Так началось второе владимирское княжение Юрия Всеволодовича. Оно продлится двадцать лет – до самой его гибели в феврале 1238 года.

Владения самого Юрия распространялись на значительную, но далеко не большую часть княжества, включая стольный Владимир, Суздаль, Москву и некоторые другие города. Внутри же некогда единого Владимиро-Суздальского княжества сформировались отдельные уделы со своими стольными городами и своими границами, которые были признаны остальными князьями, в том числе и великим князем. Его племянники, сыновья Константина, владели княжениями, выделенными им отцом, и Юрий не покушался на их владения, оставаясь верным крестному целованию брату: Василько Константинович сидел в Ростове, Всеволод – в Ярославле, Владимир – в Угличе. Братьям Юрия остались их уделы: Ярославу – обширное и многолюдное Переяславское княжество, Святославу – Юрьев-Польский, вернувшемуся из половецкого плена Владимиру – Стародуб (после смерти Владимира в 1228 году Стародуб как «выморочное владение» отойдёт великому князю Юрию Всеволодовичу, а впоследствии, уже после его смерти, достанется его младшему брату Ивану, родоначальнику князей Стародубских).

Братья и племянники будут во всём подчиняться великому князю как старшему из потомков Всеволода Большое Гнездо, признавать его власть. По зову Юрия они будут принимать участие в его военных походах; его слово окажется решающим на княжеских съездах или во время дипломатических переговоров. Однако единство княжества восстановлено уже не будет.

* * *

И из Суздаля, и из Владимира Юрий Всеволодович продолжал внимательно следить за событиями, происходившими в Новгороде.

Князь Мстислав Мстиславич не стал надолго задерживаться в городе. Целью его притязаний по-прежнему был Галич, за который продолжалась борьба русских и восточноевропейских правителей. С осени 1214 года в Галиче правил сын венгерского короля Андрея II Кальман, который в 1215 году стараниями отца был даже коронован в качестве «короля Галиции».

Из Новгородской Первой летописи старшего извода

Созвал Мстислав вече на Ярославле дворе, сказав:

– Кланяюсь Святой Софии и гробу отца моего и вам! Хочу поискать Галича, а вас не забуду: дай Бог лечь возле отца в Святой Софии!

Новгородцы же много молили его: «Не ходи, княже!», но не смогли его отговорить. И, поклонившись, ушёл.

(22. С. 57)

В союзе со своим двоюродным братом Владимиром Рюриковичем Мстислав подступил к Галичу, одолел в битве союзное войско из венгров, чехов и прочих, захватил в плен королевича Кальмана (которого затем, заключив мир с его отцом, отпустил) и вокняжился в Галиче; свою дочь он выдал замуж за Даниила Романовича, будущего правителя объединённого Галицко-Волынского княжества. Впрочем, вся борьба за Галич была ещё впереди.

Новгородцы же, оставшись без князя, послали в Смоленск за Святославом Ростиславичем. Святослав вступил в город 1 августа того же года. Ещё год спустя его сменил Всеволод Мстиславич, сын киевского князя Мстислава Романовича Старого. Спокойствия в городе не было. Вновь обострилась борьба между различными боярскими группировками. И так получилось, что к одному из эпизодов этой борьбы прямое отношение имели князь Юрий Всеволодович и его брат Ярослав.