Пятнадцатый том собрания сочинений Гомбровича, издаваемого «Выдавництвом литерацким» (Краков, 1996), составили предлагаемые четыре работы. История их появления в одном томе такова: В 1976 г., разбирая рукописи мужа, Рита Гомбрович нашла папку с неизвестными материалами, а уже в 1977 г. все они были опубликованы на страницах издаваемого в Париже на польском языке журнала «Культура». Основную их часть составили четырехстраничные (чтобы можно было уложиться в пятнадцать минут эфира) миниатюры, написанные для передач на радио «Свободная Европа» в 1959–1961 гг.: 49 таких миниатюр сложились в «Польские воспоминания», а 26 – в «Путешествия по Аргентине». Были среди бумаг еще две статьи, стоявшие как бы особняком, – «Рожа и лицо» и «Несостоявшаяся дискуссия на радио», написанные, что называется, на злобу дня, они тоже были опубликованы в парижской «Культуре» и их тоже добавили в том.
Сотрудничество с радио «Свободная Европа» (Гомбровича зачислили стипендиатом, эту возможность выхлопотали для него в начале 1950-х друзья из парижской «Культуры») имело для писателя, по крайней мере, одну положительную сторону: ему платили деньги. Ему платили бы их, даже если бы он ничего не сдавал, но Гомбрович хотел выглядеть прилично и отнесся к работе исключительно ответственно. Взамен за ежемесячную стипендию регулярно посылал тексты, которые, впрочем, в эфир не шли, потому что он писал о том, что «Свободную Европу», радиостанцию с четкими политическими установками, совершенно не интересовало. Вот как вспоминает об этом сотрудничестве Роман Палестер (польский композитор, в 1950-е гг. он руководил в Мюнхене культурным отделом радио «Свободная Европа» и был формальным адресатом текстов стипендиата В. Гомбровича): «Когда я получил его первый очерк, у меня волосы встали дыбом. Он прислал текст о любовных приключениях солдата армии Андерса, шедшего через Сирию, Ирак и западные страны. Он упоминал эротические обычаи женщин разных стран. Я посмеялся, но в эфир этого не пустил. Это были пятидесятые годы, люди слушали „Свободную Европу“ тайком, искали что-то совершенно иное, а не какие-то эротические приключения. Я попытался мягко „направить“ его, но из этого ничего не вышло. „Вместо того чтобы постоянно писать о музыке, набросали бы Вы приличное либретто“ – посоветовал я ему. „Я – музыку, а Вы – либретто. Вот это я понимаю“, – таков был ответ Гомбровича». Типичный его ответ – ни за, ни против, а поперек, перпендикулярно.
Заметим, что в архиве радиостанции эти тексты не сохранились и в эфир не выходили. А представленные Ритой Гомбрович экземпляры были вторыми или третьими копиями со всеми их недостатками: где-то копирка замялась и строка пропала, где-то ущерб чуть больше… Все это честно отмечено в представленном читателю тексте.
С. 8. …Ирена была старше меня на два года. – Ошибка, Ирена родилась в 1899 г., т. е. разница между братом и сестрой пять лет.
…с американской перспективы… – Из Аргентины.
С. 9.…«сделать кому-нибудь gębę» или «сделать кому-нибудь pupę»… – «Для них», т. е. для поляков, эти придуманные Гомбровичем понятия так и остались чем-то вроде иероглифов. Читаются как «гемба» и «пупа», склоняются как обычные слова, но если первое (гемба) еще пытаются «переводить» как рожа, харя, морда и т. п., значением которого является «безобразие, уродство» (фр. hideur); а обезобразить кого-либо, сделать ему gębę – faire d’hideurque – главная тема В. Гомбровича, ставшая заглавием его первого романа. Слово «пупа» – «детское» воспроизведение запрета («низя»), который взрослые говорят им на «серьезном» языке: от фр. «tu ne peux pas» или просто «peux pas».
…Бруно Шульц в лекции о моем романе «Фердыдурке» сказал… – Событие имело место 11 января 1938 г. в Варшаве, в резиденции Союза польских литераторов. Устроила эту встречу знакомая Шульца и Виткация пани Романа Хальперн, дочь известного журналиста. При большом стечении публики возникла дискуссия, изложение которой потребовало бы специальной статьи.
С. 11. …именно мать внесла в наш дом тот глубокий формальный душевный разлад, в атмосфере которого я вырос. – Возможно, все именно так и было, но стало так не сразу: старшие дети росли в атмосфере, когда между родителями было больше согласия.
…тома Спенсера лежат неразрезанные. – Гомбрович много взял от матери, не только артистическую натуру Котковских. Как-то раз во время одного из визитов в Ванс (где Гомбрович жил с Ритой) племянник Юзеф (сын брата Януша) увидел в руках у дяди том Сартра. «Вот, читаю» – заметил Гомбрович. «Интересно, как, – встряла в разговор Рита, – если даже страницы не разрезаны». Впрочем, Сартра Гомбрович все-таки читал.
С. 15. Мать принимала участие в общественной жизни, какое-то время была председательницей Общества землевладелиц, института в высшей степени уважаемого, но отмеченного неизлечимой высокопарностью стиля. – Во всех своих писаниях Гомбрович представляет мать в несколько карикатурном виде. Однако на самом деле пани Антонина была женщиной образованной, занимала активную общественную позицию, писала статьи. Вот небольшой отрывок из ее статьи «Заметки по вопросу участия женщин в самоуправлении»:
В Скандинавии, которая в этом аспекте, как и во многих других, находится в авангарде рационального прогресса, женщины пользуются избирательным правом в органах местного самоуправления и принимают активное участие в решении вопросов, встающих перед страной. Там считается естественным, что свою судьбу женщины должны решать сами, а не отдавать дело на усмотрение мужчин.
У нас же эта мысль вызвала целую бурю протестов. Вокруг возгласы о разрушающейся семье, о брошенных младенцах, о неумелости женщин в общественной жизни и т. п. аргументы сколь легкие в подборе, столь же трудные в обосновании, посыпались градом и заставляют нас, женщин, подписавших воззвание, оправдываться, что шаг этот был необдуманным. До сих пор законы создавались мужчинами, так что ничего удивительного, что их составили так, что они не только обижают, но и оскорбляют женщину. И хотя повсюду в Европе она парализована в свободном развитии, у нас она обречена на еще более печальную судьбу, ибо Наполеон силой своего реакционного гения вернул мир на пару веков назад, надел на женщину особые кандалы. Замужняя женщина не может распоряжаться своим имуществом без официального разрешения мужа, то есть она лишена собственности; она не может получить загранпаспорт без санкции на то мужа, ее подпись имеет силу лишь тогда, когда она подтверждена подписью мужа; но что хуже всего, что самое страшное и несправедливое: дети в случае развода остаются с ней только до тех пор, пока им не исполнится 7 или 10 лет, после чего их отдают отцу. Велики ли различия между правами женщины и теми правами, которыми пользуются умственно больные мужчины? (świat kobiecy. 1905. № 33. S. 377–379).
Положение женщины в семье и обществе – модная тема начала XX века. Она не раз становилась предметом словесных дуэлей в семье, нашла место и на страницах произведений Гомбровича.
С. 17. …откуда-то издалека доносился голос матери или гувернантки, напоминавших мне, чтобы я не промочил ноги, и интересовавшихся, не холодно ли мне. – Ирену и Витека учили м-ль Цвикк (швейцарка), Жанетт Грожан (француженка) и Клара фон Папроцки (немка). Скорее всего, речь идет о Марианне Цвикк, наиболее тесно связанной с семьей и даже ставшей крестной матерью Витольда. (К слову, домашним образованием старших братьев занимался студент Богдан Винярский, ставший потом видным юристом, профессором права, в 1961–1964 гг. возглавлявшим Международный суд в Гааге; во время Второй мировой войны он был президентом Польского банка при лондонском правительстве.) Впрочем, более важным для детей было то, что давала им мать – ежевечерние совместные чтения книг (в основном французских, естественно – в оригинале) с последующим разбором. Что же до заботы о здоровье, «вся семья, – вспоминает двоюродная племянница Гомбровича по отцовской линии, пани Мариетта Боревич, – внушала его матери: Тося, ты из Витека делаешь калеку! Она постоянно укладывала его в постель, ставила градусник, проверяла, надел ли он шарф. Возила его даже по заграничным санаториям, потому что у него, считала она, „что-то с легкими“, хотя на самом деле поводов для опасений не было. Ходила с ним исключительно по левой стороне Мокотовской площади, рядом с которой они жили, потому что считала, что по правой стороне все-гда сильный ветер, который может плохо сказаться на здоровье. В результате у него не оказалось никакой сопротивляемости организма, и он фактически рос болезненным».
С. 18. …я поступил во второй класс… – Имеется в виду второй класс гимназии, куда Гомбрович поступил в 1915 г. с багажом знаний начальной школы, почерпнутого из занятий дома, а также – с 1911 г., когда семья переехала в Варшаву, на Служевскую – из частных уроков пани Керсновской.
С. 19. Штопор, ножницы, нельсон – классические названия приемов спортивной борьбы.
Буравчик, «под помаду» – названия приемов потасовки на школьном сленге.
Казик (Казимир) Балиньский (1903–1934) и Заза (Антоний) Балиньский (1907–1990) – братья поэта Станислава Балиньского (1898–1984) и сыновья писателя, поэта и публициста Игнация Балиньского (1862–1951).
Антоний Васютиньский (около 1904–?) – одноклассник Гомбровича. Стал инженером.
Тадек (Тадеуш) Кемпиньский (1903–2003) – одноклассник Гомбровича, закончил философский факультет, написал о Гомбровиче несколько книг.
С. 20–21. …сам я был кем-то вроде маленького Петрония, не знающего, что такое гнойники, грязные уши и грязные ногти. – Первый, кто приходит в голову при имени Петроний, это римский чиновник и поэт, автор «Сатирикона», но наш случай чуть сложнее. Этот римлянин стал одним из героев «Quo vadis?» (1896) Сенкевича, и именно о нем, о книжном Петронии со всеми особенностями, коими наделил его автор, идет речь. Прозвище «Петроний» Гомбрович получил от старшего Балиньского, называвшего Антония (Васютиньского) именем другого героя того же романа – Виницием.
С. 21. «Кармазины» – прозвище выходцев из знатных шляхетских родов, представители которых в прежние времена имели право носить красные кунтуши как знак особого положения в обществе. От польск. karmazyn – багровый, пунцовый, алый, малиновый.
С. 24. Микуловская-Поморская Карола Виктория (1869–1919) – жена Юзефа Микуловского-Поморского (1868–1935), профессора биохимии, первого ректора Главной школы сельского хозяйства, политика, который в 1916 г. стал вице-маршалом временного Госсовета Королевства Польского и членом Переходной комиссии. В правительстве Яна Кухажевского (1917–1918) был вице-премьером и министром сельского хозяйства. Семейства Гомбровичей и Микуловских-Поморских были в дружеских отношениях – их главы в свое время вместе учились в Рижском политехническом институте на аграрном отделении.
Регентский совет – с 1916 г. правительство Королевства Польского, государства-сателлита Германии во время Первой мировой войны.
Центральные державы – Германия, Австро-Венгрия, Османская империя, Болгария – противостояли странам Антанты в Первой мировой войне.
С. 26. …поэтам из группы Пикадора, ставшим впоследствии «скамандритами»… – В 1918 г. после проведенных в России военных лет приезжает домой, в Варшаву, сын богатых родителей и поэт Тадеуш Раабе, встречает в трамвае своего знакомого, Антония Слонимского, и восторженно рассказывает ему о поэтических кафе Москвы и Петрограда. Сказанное слово попало в нужное ухо: с 1916 г. на базе студенческого журнала «Pro arte et studio» начала складываться группа поэтов. Молодым людям журнала оказалось мало, они искали новых форм самовыражения, таковыми оказались выступления в кафе. Один из поэтов, Ян Лехонь, разузнал, что на соседней с университетом улице Новый Свят, в доме 57 прозябало молочное заведение/кухня пана Жицкого. Тадеуш Раабе взял дело в свои руки и получил от свежеиспеченной военной власти независимой Польши разрешение на открытие поэтического кафе. Получил быстро: подписавший разрешение подпоручик Фельштинский потом долго доставал господ поэтов своей тетрадкой стихов. Когда дело было сделано, Раабе съездил в Лодзь и пригласил Юлиана Тувима присоединиться к их группе. Примечательно, что накануне открытия поэтического кафе «Под пикадором» туда приходил Ярослав Ивашкевич, узнавал о правилах работы заведения. Кафе продержалось до весны 1919 г.: даже в свободной Польше нашлись бдительные люди, сообщили куда надо о не совсем той поэзии, которая нужна стране, и молодым людям пришлось сменить место. Но к тому времени уже сложилась группа вокруг запланированного ими ежемесячника «Скамандр» (журнал выходил в 1920–1928 гг.): Юлиан Тувим, Антоний Слонимский, Ярослав Ивашкевич, Казимеж Вежиньский и Ян Лехонь. Постепенно к группе примкнули Станислав Балиньский, Юзеф Виттлин, Болеслав Лесьмян, Владислав Броневский. Образцом для «скамандритов» был прежде всего Леопольд Стафф. Многие из членов группы вошли в редакцию литературной газеты «Вядомости литерацке».
Привисленский край – одно из названий Царства Польского в составе Российской империи, употреблявшееся во второй половине XIX в. – начале XX в.
С. 27.…робкий и неоперившийся Ита (это прозвище привез мне из Японии мой крестный отец, генерал Довбор-Мусницкий…)… – Прозвище, надо думать, в честь начальника Генерального штаба Японии во время Русско-японской войны адмирала Ито Сукэюки (1843–1914), хотя Ита вполне ложится и под диминутив от Витольд – Витек – Итек – Ита. Из двух братьев Довборов, героев Русско-японской войны, выбор свой останавливаем на старшем, Константине Романовиче, который во время войны уже был генералом (младшему еще предстояло им стать). Но не это главное: крестным отцом Витольда Марьяна (как записано в церковной книге) Гомбровича был достойный господин Стефан Яблковский, из дальних родственников. Налицо мистификация, причем сиюминутная, ненадежная, потому что церковные книги хранятся вечно.
С. 31. Я был приписан к одному гражданскому учреждению (не помню его названия), которое занималось отправлением посылок солдатам на фронт. – Мать записала Гомбровича в помощники при Красном Кресте, который 27 августа 1920 г. (два дня спустя после одержанной под Варшавой победы) перешел под начало генерала Халлера и стал называться Гражданским комитетом генерала Халлера.
С. 33. Кресовый говорок – свойственный так называемым Кресам, т. е. приграничным районам восточной Польши; кресовый говор отличается мягкостью и напевностью.
С. 34. Недавно один знаменитый ученый, лауреат Нобелевской премии, прочитав одну из моих книг, удивился, что во мне так мало польского, ибо для него поляки – это героическая смерть на поле битвы, Шопен, польские восстания и развалины Варшавы. – Не хотелось бы думать, что и этот случай с нобелевским лауреатом – литературная вольность, но установить, кто это был и когда это было, пока не удалось не только мне, переводчику, но и литературоведам.
С. 35. Вы уже знаете, как сильно деморализовало меня то, что я не пошел добровольцем вслед за своими одноклассниками. – Кажется, только двое из всего класса не пошли добровольцами. А впрочем, Гомбрович был на год моложе большинства своих одноклассников. В этом возрасте год – большая дистанция, и она стала еще больше, когда одноклассники стали возвращаться «с войны», а один даже с орденом Virtuti Militari. Все гораздо сложнее: что-то еще раньше произошло в семье Гомбровичей, что заставило мать восстать против мужа в вопросах воспитания детей, и этот разлом пришелся как раз на Витольда, первые два сына были воспитаны бравыми офицерами, патриотами.
С. 40. Когда несколько лет спустя я рассказывал за литераторским столиком в «Земянской»… – «Земяньская», наряду с «Ипсом», «Зодиаком» и еще несколькими кафе, – популярное место практически ежедневных встреч литераторов друг с другом и с читателями. Подробнее о «Земяньской» см. коммент. к с. 155.
С. 41. Чеплиньский Чеслав (1891–1941?) – не только преподаватель литературы, но и поэт. Педагогически грамотно реагировал на ученические взбрыкивания Гомбровича на своих уроках, ценил его способности, щадил его самолюбие. Внес свою лепту, а может, даже и драхму, в формирование мнения педагогического коллектива о Гомбровиче. Так, однажды директор школы пришел в класс (Гомбрович тогда отсутствовал) и вроде ни с того ни с сего заметил: «А этот Гомбрович, похоже, чуть ли не гений». Сам пан Чеслав – хиромант-любитель – предрекал Гомбровичу большое литературное будущее.
…всматривался в нелепо-смехотворную фигуру нашего латинянина. – Всмотримся и мы: Миколай Клоссовский четко излагал грамматические формы латыни. Вот только его феноменальное косоглазие наводило страх на Гомбровича: постоянно было впечатление, что латинянин смотрит на него… «Я не понимал метода Итка и до сих пор не понимаю: он предпочитал бояться вместо того, чтобы освоить основные формы», – вспоминает Тадек Кемпиньский, одноклассник. То есть и здесь форма стала преградой.
С. 49. Уже здесь, в Америке, у меня был разговор с одним моим ровесником, писателем из Центральной Америки, и он признался в той же самой слабости, и даже четко сформулировал ее. «Тогда для своего поколения, – сказал он, – я мог бы принести в жертву своего отца». – Неустановленное лицо; прямых ровесников (или хотя бы плюс-минус год) с такими взглядами найти не удалось.
С. 49–50. Тогда мы еще не знали, что в двух разбитых войной империях уже занимается зарево грядущей катастрофы. – Очевидно, в Российской и Германской.
С. 50. Писатель Юзеф Вейсенгоф (1860–1932).
С. 53. Метек Грабиньский – лучший ученик в классе, его называли «Председатель», это все, что о нем известно, кроме того, что жил он в очень богатом доме.
Я упился, как и все, и блевал из окна шестого этажа прямо на улицу… – На самом деле Гомбрович не был участником этой сцены, он «вежливо отговорился необходимостью ехать в деревню», вспоминает Тадек Кемпиньский. Но не стоит спешить вменять автору нечестность. Учтем, что тексты готовились для радиопередач и подчинялись законам жанра (чтобы было интересно слушать).
С. 54. Кошембар-Лысковский Игнаций (1864–1945) – юрист, исследователь гражданского права, профессор римского права, ректор Варшавского университета в 1923–1924 гг.
С. 56. …пейзаж поистине вейсенгофовский… – Речь идет о художнике Генрихе Вейсенгофе (1859–1922).
Поточек. – Стоит сказать пару слов хотя бы об одном из нескольких поместий «землевладельцев Гомбровичей». В 1922 г. Януш, старший брат, женился на Франтишке Котковской, кузине, у которой уже была маленькая дочка (Стася) от первого брака, женился по большой любви и с очень большими хлопотами (католик на разведенке), чтобы не сказать со скандалом (мать и сестра – «женщины с принципами» – отказались присутствовать при обряде в церкви). В приданое Янушу достался Поточек, имение в Илжецком повяте: 170 га пахотной земли, пруды, каждый год дававшие 6 тонн карпа, но самый большой доход приносила лесопилка, для которой была отличная база – почти тысяча гектаров прекрасного соснового леса, где молодые построили себе «охотничий домик»; не захотели жить в усадьбе, где тянуло сыростью от прудов. Поточек расцветал. У Януша была хозяйская жилка: он уже в 1923 г. раздобыл разрешение на парцелляцию имения и на лесозаготовки. То есть до войны какую-то часть имения Янушу удалось выгодно продать и остаться со средствами на черный день в относительной безопасности, вдали от Варшавы. Относительной – потому что Поточек стал местом, куда во время войны зачастили «партизаны», а в сущности, бандиты, освобождавшие местное население от излишних накоплений. В первый раз Гомбровичей основательно почистили в 1940 г.[40], а на второй раз, в 1943 г., Януш был во всеоружии и отогнал нападавших. Но вот беда: раненый бандит скончался. Опасаясь мести, Януш с сыном Юзефом срочно переехали в Варшаву. Но у немцев все четко: самовольно покинул место жительства – отвечай по закону. Так Януш с сыном попали в Маутхаузен. Януш и на воле-то не особо был силен – покалеченную на охоте левую руку чуть не ампутировали, но оставили, и она усохла, потому его в армию не взяли; а тут надо было выполнять норму в каменоломне, быстро сдал, попал в доходяги, которых отправляли в газовую камеру. Но у немцев порядок – все должно быть четко по списку. На перекличке случился сбой: когда выкрикнули фамилию «Гомбрович», а Януш ответил: «Я», делавший перекличку писарь из поляков почему-то не перешел к следующему по списку, а продолжил: «Писатель, что ли? Автор „Фердыдурке“?» – и, не дожидаясь ответа, вытащил Януша из колонны. Януш больше никогда его не видел и так и не узнал, кто его спас. То ли тот писарь выполнял чей-то приказ, а может, и по собственной инициативе. После этого случая Януша не ставили на самые тяжелые работы и вообще к нему стали относиться как к писателю, которого надо беречь. Януш, само собой, не пытался дезавуировать свой новый статус, так и выжил. Хотя при освобождении из лагеря был живым трупом, весил всего тридцать пять килограммов. Повезло, можно сказать: встретил в лагере хороших людей, в частности, одного из пойманных немцами бандитов, напавших на Поточек и ограбивших его обитателей. Уголовник со стажем хорошо устроился в лагерном лазарете, куда «по знакомству» пристроил Януша, где тот кормил своим телом вшей, которых изучал лагерный доктор. Вот такие они, польские землевладельцы, у них что ни имение, то сюжет для небольшого рассказа.
С. 59. Жена брата, которую в семье называли Пифинка… – вообще-то Франтишку в семье называли Дзидзя или Финезия, в переписке зафиксированы эти имена. Но Пифинка – это что-то новенькое… Может, ее так тоже звали, но вполне возможен и вольный полет мысли Гомбровича. И не ради установления какой-то низкой истины, а чтобы показать, как оно бывало в жизни, приведу воспоминания одной аргентинской знакомой Гомбровича о посещении его жилища на ул. Венесуэла, в Буэнос-Айресе, которое тот снимал вместе с Алехандро Руссовичем у «доброй немки» фрау Эльзы Шульце (здесь для нас главное, что у нее была собачка Фифи).
«Party» состоялось в его съемном жилище на ул. Венесуэла. Гомбрович приветствует нас, стоя в дверях, точно владелец поместья: поклоны, широкие жесты, знаки сердечного гостеприимства. Какие-то слова вроде «мои низкие пороги…», «по старопольской традиции…». «Алкоголь и закуски» были представлены одним лишь апельсиновым соком, а «весь Буэнос-Айрес» – лишь мною, им и маленькой с фокстерьеринкой дворняжкой.
– Это Бумфили, – торжественно представляет он. А потом специальным «собачьим» голосом обращается к собачке: «Поздоровайся, Чучилло».
– Бумфили? Чудненько.
– Да, нам это тоже нравится. Ну, скажи, Ретете, нравится нам?
– Это кобель или сука?
– Когда как.
– Это ваша собачка?
– Теоретически. Фактически Кирито принадлежит моей хозяйке. Ну-ка, скажи, Филидок, ведь теоретически ты мой?
– Мне нравится этот ваш Бим.
– Бим?! Фи, какое пошлое имя! Ремото, неужели ты хочешь, чтобы тебя называли просто Бим? – и смотрит на собаку. Резкий протест. Бьет рукой по столу: – Нет. Категорический отказ. Правда, Когете?
К собаке он всегда обращается «собачьим» голосом, всегда безошибочно:
– Слышишь, Пуриньо, кажется, тебя зовут. Ну, иди же, иди к старухе.
– Ваша хозяйка – старуха?
– Старуха? С какой стати? Она чудо как молода. Молода и прекрасна. Я бы сказал, она младо-старая, старо-моложавая, да, старо-моложавая – так точнее. Красота, шик и элегантность. Манеры. Мы живем в замечательном согласии: она, ее возраст, Бумфили, Руссо и я. Руссо, возраст моей хозяйки, Ремото и я. Она, я, Кадипулете, Руссо – все, все вместе.
Миленькую Фифи стоит вспомнить хотя бы потому, что ей невольно приходилось делиться своей едой с двумя мужчинами, когда у тех совсем не было еды. Пожалеем и фрау Эльзу, испытавшую сильнейшее нервное потрясение из-за когнитивного диссонанса, когда на ее пороге в середине 1970-х оказалась Рита, собиравшая воспоминания о муже: «Как!? Такого в жизни не бывает! Никак не может быть, чтобы у „este Polaco“ (она никогда не называла Гомбровича по имени, только так, презрительно – „этот поляк“) была такая молодая и красивая жена!»
С. 63. Рабка – курортная местность на полпути из Кракова до Закопане.
С. 66. Тшаске, Карповичу – имена известных рестораторов и, соответственно, ориентиры ресторанов – «У Тшаски», «У Карповича».
Бой-Желеньский Тадеуш (1874–1941) – театральный критик, переводчик французской литературы, литературовед и писатель; псевдоним «Бой» появился у Тадеуша Желеньского примерно в 1908 г., когда он стал писать миниатюры для кабаре «Зеленый шарик».
С. 68. Родзевичувна Мария (1863–1944) – польская романистка, одна из самых известных писательниц межвоенного периода, в основном идеалистически описывавшая быт сельских жителей польского пограничья, воспевая шляхетский этос. Ее роман «Дивайтис» (1889) был переведен на многие европейские языки. Опубликовала около тридцати книг, за литературную плодовитость ее прозвали «Сенкевич в юбке».
С. 69. Жецкий – один из центральных персонажей романа Б. Пруса «Кукла» (1890), типичный маленький человек: старательный работник – приказчик в лавке, в комнате при которой и живет. И умер там же, на рабочем месте. Мы могли бы заподозрить в нем дальнего родственника Акакия Акакиевича Башмачкина, если бы не его несбыточные мечтания, чтобы по всей Европе установился республиканский строй, и ожидания войны, которая принесла бы Польше независимость.
С. 70. …с деньгами швах, третья заповедь, вы понимаете? – Ни в одном из принятых вариантов классификации библейских заповедей (а таких вариантов, как и конфессий, много) третья заповедь не проясняет мотивов молодого писателя. А вот третий смертный грех – скупость, сребролюбие – вполне годится. Можно было бы предположить, что здесь что-то перепутал Гомбрович, но гораздо приятнее представить, что Гомбрович точно передал состояние возбуждения молодого талантливого человека.
С. 74. …майский день, когда заговорили пушки. – Имеется в виду предпринятый 12–14 мая 1926 г. Пилсудским госпереворот. Была установлена фактически военная диктатура, продержавшаяся до 1935 г.
С. 75. Солтан Владислав (1870–1943) – польский юрист, политик, министр. С декабря 1919 г. по ноябрь 1927 г. с кратким перерывом (декабрь 1923 – март 1924), когда он был министром внутренних дел, – варшавский воевода.
Большая импровизация – так поляки называют монолог Густава-Конрада из 3-й части «Дзядов» А. Мицкевича, в котором герой проникается осознанием собственного величия как поэта-творца, наделенного богоравной мощью. Объявляя себя представителем угнетенного москалями народа («Мне имя Миллион – за миллионы я страдаю и люблю»), он требует от Создателя «правленья душ» и обвиняет Бога в безразличии к человеческим страданиям… Монолог длинный, но для нас важен вывод: оценивая приход Пилсудского к власти, культурные поляки сравнивали его с героем Мицкевича, с поэтом-романтиком, борцом за независимость страны.
…на охоте в Поточке я случайно встретился с одним из важных полковников, который тогда был министром и считался главным интеллектуалом режима. – Под эти определения (министр, полковник, интеллектуал, охотник) больше остальных подходит Юзеф Бек (1894–1944). Но слишком прозрачная шифровка наводит на мысль о постановочном характере эпизода, сконструированного по законам жанра радиопередачи.
С. 76. Послемайская Польша – т. е. Польша после госпереворота 1926 г.
С. 78. Я: «Боже!» – редчайшее для Гомбровича поминание всуе.
Вот так в одну из ночей я отправился в паломничество к сердцу Европы… – Сам Гомбрович не пишет, когда именно (а в некоторых анкетах даже путает), но мы-то знаем, что первая отметка в его французской carte de séjour была сделана 3 февраля 1928 г., а последняя 11 мая 1928 г.
С. 79. Приехал в маленькую гостиничку на площади Звезды… – Имеется в виду отель «De Sévigné», дом № 6 на rue de Belloy в 16 округе, недалеко от place d’Etoile.
С. 80. Хочешь стать «pissage polonais»? (предпочитаю этот анекдотец не переводить на польский). – «Pissage polonais» – польский макаронизм: если со словом «polonais» все понятно, то не вполне салонно звучащее по-французски слово «pissage» (писающий) для польского уха звучит как польское «pisarz» (писатель).
С. 81. …и назначил ей свидание в кафе де ль’Опера для объяснения в любви. – На самом деле все было так: в июле 1936 г. Богдан де Россет вместе с детьми вернулся в свое литовское имение, жена осталась в Париже – супруги решили развестись. В Вильно Богдан познакомился с девушкой, которая была его моложе на двадцать лет, влюбился без памяти и стал преследовать ее своими предложениями. Девушка не отвечала взаимностью, а родители спрятали ее подальше от назойливого ухажера – увезли в Бромберг (теперь это Быдгощ). Имея деньги, он, видимо, все разузнал у прислуги и рванул за ней, нашел в незнакомом городе, настоял на решающем разговоре, который состоялся в одном из ресторанов на Данцигерштрассе. И вот там, получив отказ, выстрелил себе в сердце. Дело было 7 декабря 1936 г. Об этом случае писали в газетах.
С. 81. Если не ошибаюсь, с ним же связана еще одна история… – Если с кем из Россетов и связывать изложенную далее историю, то только с братом Богдана – Станиславом де Россетом (1896–1984), который действительно был дипломатом (в 1926–1929 секретарь посольства в Анкаре). Но и то – связывать наполовину: служба в МИДе с 13 июня 1919 г. мало давала ему шансов поучаствовать в боях, да и сведений об этом у нас нет. А по-русски он вполне мог понимать, потому что де Россеты были из восточных областей Польши и были православными.
С. 82. Бульмиш – бульвар Сан-Мишель.
…учился у Алена. – Под литературным псевдонимом Ален с 1903 г. выступал французский философ и литератор Эмиль-Огюст Шартье (1868–1951; иногда он пользовался псевдонимом Филибер – это имя десять лет спустя появится в «Фердыдурке»), оказавший влияние не только на своих непосредственных учеников – Раймона Арона, Симону Вейль, Симону де Бовуар, Андре Моруа и др., – но и на творчество А. Камю и Ж.-П. Сартра. Гомбрович лишь мельком упоминает Шартье, но тематика работ последнего (пацифистских, гуманистических, работ начала 1920-х годов) стала очень созвучна с позицией Гомбровича во время и после войны. Заметим, что у Шартье как раз в то время, о котором пишет Гомбрович, училась Симона Вейль. Встречались ли они тогда – неизвестно, зато много лет спустя их книги встретились в издательстве Ивана Лимбаха.
С. 84. То была нервная, живая, резкая, находящая прекрасные формулировки молодежь, большинство – французы, но были и итальянцы, румыны, испанцы и – куда же без них – американки и еще какие-то экзотические нации. – Для ощущения тогдашней парижской атмосферы стоит назвать нескольких американцев из «потерянного поколения», которые сидели тогда в дешевой Франции: это уехавший из Парижа только в марте Хемингуэй, Френсис Скотт Фитцджеральд, Генри Миллер; ровесник Гомбровича каталонец Сальвадор Дали, приехавший в Париж познакомиться с Пикассо и Жоаном Миро; в здании самого института, куда был приписан Витольд, на улице д’Ульм, проживал учитель английского из Эколь Нормаль ирландец Самюэль Беккет, совсем рядом с отелем Гомбровича, правда, уже в другом районе, на другом берегу Сены, жил Джеймс Джойс, который как раз тогда писал «Поминки по Финнегану». Совсем близко, в гостинице, что на улице Пот-дё-Фер, время от времени появлялся нуждавшийся в деньгах Эрик Блэр, который на посудомойке, можно сказать, «намыл себе» псевдоним Джордж Оруэлл, кстати, практически ровесник Гомбровича. Были и другие. Но даже при обилии гениев на квадратный метр их общение было проблематичным. Ну, допустим, они могли встретиться у Гертруды Стайн, а так они практически всегда сами по себе. На то они и гении, что нет таких институтов, в которые они впишутся, которые их приютят, объединят. Или сам институт должен быть гениальным. Издательства? Тоже не всегда работает. Ведь издатели в массе своей как те генералы, которые всегда готовы к прошлым войнам, тоже всегда готовы издавать только то, что уже заявило о себе в полный голос, о чем говорят.
С. 84. …стишок Боя «Сегодня человек хорошего тона стыдится своего салона»… – Стихотворение «Молитва эстета» (из сборника «Словечки», 1911), но если совсем точно, то «стыдится войти в свой салон» – смысл в том, что мы стараемся делать все красиво, эстетствуем, а сами такие, какими родились, вот и получается диссонанс нас несовершенных с красивыми вещами.
С. 87. Abbé Барселос – фигура таинственная, хотя он сопровождает Гомбровича, появляясь сначала в Париже, а потом и в Ле Булу на юге Франции. О нем известно, что в 1928 г. как раз на юге Франции он помог Гомбровичу избежать ареста (см. также «Путешествия по Аргентине», с. 183).
С. 90. Ну а коль скоро мой «Дневник» в Польше запрещен… – Конкретного протокола компетентных органов ПНР, извещающего о запрете издания, не назову, но наличие в тексте острых социальных высказываний подразумевало воздержание благоразумных издателей от публикации. Даже первое польское издание «Дневника» (1986–1992) имело купюры.
С. 93. Дульчизна – литературный термин, установка, характеризующаяся лицемерием, ханжеством, умственной ограниченностью. Термин происходит от фамилии героини произведения Г. Запольской «Мораль пани Дульской», лицемерной, двуличной, поступающей аморально, нечестно, заботящейся единственно о том, чтобы она сама и ее семья оставались безупречными в общественном мнении. Мораль пани Дульской – не выносить сор из избы и непреклонная вера в то, что с помощью денег можно прикрыть все неблаговидные поступки. При этом героиня постоянно поучает других.
Эгерия – римская нимфа воды, прорицательница, диктующая законы Нуме Помпилию; видимо, с ней Гомбрович сравнивает Циранкевича.
С. 96. Дю Бо Шарль (1882–1939) – французский писатель, эссеист, литературный критик, литературовед, редактор; его переписка с А. Жидом увидела свет в 1929 г. в «Разговорах с А. Жидом»; автор девятитомного «Дневника» (события с 1908 г., публиковался в 1946–1961 гг.).
С. 99. …статья в аргентинском журнале La Nacion, кажется, году в 1943-м, называлась «Наше лицо и лицо Джоконды»… – Неизвестно, знал ли уже тогда Гомбрович «Фальшивомонетчиков» А. Жида (главный, как считал сам Жид, его роман, вышедший в 1925 г., справедливо считал, ибо в нем были заложены основы нового романа), но поражают совпадения. В романе один из главных героев – Арман – объясняет другому герою – Бернару – ви´дение первого номера литературного журнала. Речь, в частности, заходит о Джоконде с подрисованными усами. Бернар спрашивает: «Это значит, что ты считаешь Джоконду глупостью?», на что Арман отвечает: «Ты не понял: восхищения по ее поводу – вот это действительно глупость». Возможно, все так и было, как описывает Гомбрович, но не менее возможно, что ради вполне благородной цели – сделать интересно для радиослушателя – он расцветил эпизод серой парижской жизни вставкой из очень хорошей книги.
С. 102. Где-то около полудня я добрался до цели, а именно – до Ле-Булу, маленького курорта в Пиренеях. – Через год здесь остановится на несколько недель Набоков, писавший тогда «Защиту Лужина»
С. 109. …пришлось столкнуться как раз в день моих именин… – Именин Витольда несколько – 15 июня, 12 октября и 12 ноября, а именин Мариана, как его назвали при крещении, аж целых восемь. Типично гомбровичевский прием: точно обозначить неопределенность, многозначность. То есть когда это было, мы не узнаем.
С.000 Ну хорош же наш юрист: вешает на обвиняемого ярлык преступника. Вот в чем бестактность, а не в рукопожатии.
С. 116. Каноничка – в данном случае это участница светского общества религиозной направленности. Женщины, состоящие в таких обществах, живя в миру, соблюдают добровольно взятые на себя правила праведной, чуть ли не монастырской жизни.
С. 119. …ставший впоследствии редактором «Шпилек»… – Ошибка памяти Гомбровича: Ежи Пачковский не был редактором «Шпилек» («Szpilki»), польского еженедельного журнала сатиры и юмора, выходившего с отдельными перерывами с 1936 по 1994 г. Зато в 1928–1934 гг. он был редактором другого сатирико-юмористического журнала – «Варшавский цирульник» («Cyrulik Warszawski»). В 1935–1939 гг. работал в польском посольстве в Париже, в 1940 г. включился в отряды Сопротивления во Франции, арестован в 1944 г., помещен в лагерь Заксенхаузен, потом переведен в лагерь Гамбург-Нойенгамме, где и умер в феврале 1945 г.
С. 128. «Лурс» – ресторан на ул. Краковское Предместье, 13, основан швейцарцем Лораном Лурсом в 1821 г.
С. 129. …к моей бабушке, матери моей мамы… – Аниэле Котковской; ее сын Болеслав, потерявший рассудок, когда ему было 20 лет, жил вместе с ней.
С. 130. …сильно отличавшее нас от молодежи времен Жеромского… – Две разные эпохи, два разных мира: один – при отсутствии государства, когда многие были исполнены революционного энтузиазма и помыслы горели только одним – вернуть Польшу на карту Европы, и второй – при наличии государства, когда народ стал остывать от революционной романтики и надо было опуститься на землю и решать конкретные практические вопросы.
С. 134. …реалистические произведения типа книг Сенкевича. – Казалось бы, оксюморон или ирония, но в данном случае «реалистические» означает литературу старого письма, где автор пытается сохранять причинно-следственную связь, без формальных и языковых экспериментов.
Так, например, в моем рассказе «Пирушка у графини Котлубай» я придумал аристократов, собиравшихся на вегетарианские обеды с целью пестовать в себе духовные взлеты и утонченность… допустим, повар, свинья, подает им суп, приготовленный на бульоне из маленького мальчика… а они пожирают этот суп с наслаждением. Нонсенс, не правда ли? – Для ясности: вегетарианцам было объявлено, что едят они капусту. И в каком-то смысле это была правда: в приготовлении блюда было использовано мясо мальчика по фамилии Капуста. Повар же – обычный человек, а «свинья» – характеристика его человеческих качеств. Но есть у Гомбровича и другое объяснение смысла рассказа «Пирушка», и дал он его непосредственно в «Кратком объяснении», открывавшем первое издание «Дневника периода созревания»: «В гротеске „Пирушка“ графиня Котлубай и ее гости едят, конечно, обыкновенную капусту, в то время как мальчик по фамилии Капуста бродит по полям, подходит к окнам дворца и умирает там в конце концов от истощения. Связь между человеком-Капустой и овощем-капустой чисто формальная и состоит в омонимии. Смысл рассказа в том, что голод и страдания бедного Болека Капусты обостряют вкусовое восприятие аристократов, смакующих овощ-капусту. Тайна, которую так долго не может уразуметь мой гуманист-вегетарианец – естественная жестокость любой аристократии». Разница, однако, но главное не в этом. Главное в том, что над Гомбровичем тогда простер свои крыла какой-то ангел-хранитель, и пока книга готовилась к изданию, Гомбрович решил снять «Краткое объяснение», и слава богу, потому что за выраженные им симпатии к свежему ветру перестройки в Германии он потом всю свою оставшуюся жизнь огребал бы по полной как поверивший – а таких тогда было много – в возможность перемен к лучшему. Многим истосковавшимся по духовной свободе тогда показалось, что они повстречались с надеждой. Впрочем, что это мы к молодому человеку придираемся, он еще мягко выразился. Вот что писал тогда более зрелый Виткаций: «Я всегда мечтал, что Гитлер, этот бесспорно единственный в Европе, кроме Сталина, по-настоящему мужик с яйцами, максимально сосредоточив силы, выкинет чисто социальный фортель, то есть устроит революцию, а вернее – преобразования сверху, и введет радикально социалистический строй, то есть поистине демократический, без лжи сегодняшней демократии, строй, свободный от казарменности и фалангстеризма». Убрал Гомбрович это «Краткое объяснение» в смятенных чувствах, заменив его (большое, на три страницы) сколь кратким, столь же и таинственным motto: «Ic ei leto can – wan zic». Так с помощью простой литореи он попытался зашифровать выражение «Это ничего не значит», но в спешке, по неопытности сбился со счета и получил абракадабру. Небольшая часть тиража вышла с «Кратким предисловием», часть – с этим таинственным motto, а остальное – в «чистом» виде.
С. 134. …известная тогда в Варшаве эстетствующая филантропка, землевладелица Марта Красиньская. – Красиньская Марта (1859–1943) – литовская землевладелица, хозяйка организованного в 1900 г. в варшавском дворцово-парковом ансамбле Круликарня светского салона, который просуществовал почти 40 лет. Во время Первой мировой войны ввела обычай еженедельных обедов для видных представителей мира культуры. Среди ее гостей был даже будущий премьер Индии Джавахарлал Неру.
С. 144. …в момент его смерти рядом были только я и моя мать. – Не совсем так, была еще сестра Ирена. Перед смертью отец попросил дочь позвать к его смертному одру одну даму, скажем мягко, «не родственницу», на которую уходила чуть ли не половина доходов пана Гомбровича. Получил отказ. Мать потом (тридцать с лишним лет спустя) не захотела быть похороненной рядом с мужем, и ее останки нашли упокоение на другом кладбище. Действительно, женщина «с принципами».
С. 147. Они переселились в меньшую, но очень милую квартирку на Хочимской… – Хочимская, 35, кв. 15.
Вилянув – исторический район Варшавы, известный парковым ансамблем; «польский Версаль».
С. 148. Медзиньский Богуслав (1891–1972) – офицер в легионах Пилсудского и Польской военной организации, после Первой мировой войны политик и публицист. С 1934 г. руководил концерном Праса Польска АО. В 1929–1938 гг. был редактором «Газеты Польской».
Зиминьская Мира (1901–1997) – Марианна Бужиньская в 16 лет вышла замуж за композитора Яна Зиминьского, актриса кабаре, театра и кино, певица, режиссер, педагог. Участница антифашистского сопротивления. В 1948 г. вместе со вторым мужем Тадеушем Сыгетыньским основала государственный ансамбль песни и танца «Мазовше».
С. 149. Сильвестр – иное название новогоднего праздника, связанное с именем двух римских пап – Сильвестра I и Сильвестра II; приходится на 31 декабря.
С. 150. …в Польше легче представить себе писателя без пера, чем писателя без рюмки. – 100-граммовая рюмка даже получила название «литератка».
Канарек Элиаш (1901–1969) – художник, сотрудничал с журналом «Шпильки», в 1939 г. оформлял польский павильон на всемирной выставке в Нью-Йорке. Там и остался.
…Святек в пьяном виде возил рыб на лифте, «чтобы им было приятно»… – «Рыбы» – не метафора, а ресторанное блюдо; в данном случае показатель состояния сильного опьянения.
С. 151. Фрашки (польск. fraszka, ит. frasche, франц. frasque – шалость, проказы) – литературный термин итальянского происхождения, утвердившийся особенно у поляков с XVI в. благодаря влиянию двора королевы Боны и многочисленным путешествиям поляков в Италию. В польской литературе впервые употреблено Яном Кохановским (1530–1584) для обозначения таких литературных произведений, которые содержат в себе признаки эпиграмм, но отличаются от них пикантностью и шутливым тоном.
С. 152. …ватагу Халямы, знаменитой балерины… – Имеется в виду Леокадия (Лёда) Халяма (1911–1996) – польская танцовщица, актриса и хореограф, прима Большого театра в Варшаве. С шести лет выступала на арене цирка, а потом с матерью и тремя сестрами в семейном ансамбле «Сестры Халяма». Их-то, видимо, Гомбрович и называет ватагой.
Князь Гогенлоэ – представитель одного из древнейших европейских родов, берущий начало в XII в.
…и бог знает кого еще. – Главная часть всей фразы, т. е. перечисление было дано, чтобы понять, что здесь был социальный компот.
С. 153. В сексуальных вопросах я не Катон… – Снова Гомбрович ставит читателя в трудное положение: в древнеримском роду Катонов известных было по крайней мере двое – Марк Порций Катон Старший (234–149 гг. до н. э.) и его правнук Марк Порций Катон Младший (95–46 гг. до н. э.), и оба политики, оба ярые сторонники строгих нравов. Но отдадим предпочтение Старшему – от него осталось больше материальных свидетельств обличения пороков.
С. 154. …под Червоняка. – Червоняком называли варшавский «Курьер Червоны», одно из самых раскупаемых ежедневных изданий. Там, в частности, публиковался популярнейший в то время (и остающийся популярным до сих пор) Доленга-Мостович. Название «Червоны» идет от красного цвета заголовка, а не от политических симпатий издателей, явно проправительственных.
С. 155. …я шел в кафе, в популярное тогда «Земяньская», недалеко от площади Варецкого. – Если читатель будет искать эту площадь на картах Варшавы, то найдет ее или на очень старых или на очень новых картах. За свою бытность она многажды переименовывалась – площадь Младенца Иисуса, площадь Наполеона, площадь Варшавских повстанцев. Чтобы быть совсем точными, кафе «Земяньская» или «Малая Земяньская» существовало в 1918–1944 гг. в Варшаве на ул. Мазовецкой, 12. Понятно, что смысл «Малая» приобретала только при наличии «Большой», и эта «Большая Земяньская» размещалась в доме Гольдштанда на ул. Кредитной, 9. Само название «Земяньская», т. е. если переводить с польского, то как бы «землевладельческая», могло быть связано с соседством «Общества кредитования земельных владельцев» (ул. Кредитная, 1). Было в Варшаве еще несколько филиалов «Земяньской» (на ул. Маршалковской в домах 8, 66, 114 и 111; на ул. Вежбовой, 7, на ул. Фильтровой, 60 и на Уяздовских аллеях, 22), но центром притяжения варшавской богемы стала именно «Малая Земяньская».
С. 157. Пейпер, Слонимский, Тувим, Ивашкевич, Венява-Длугошовский и другие знаковые фигуры, перебрасываются остротами. – Если остальных еще можно почитать, то с Венявой хуже, но не оставлять же читателя Лимбаха без остроты Болеслава Венявы (1881–1942). Блистательный кавалерийский офицер, поэт, государственный деятель. В городском фольклоре он стал чем-то вроде наших Василия Ивановича или Штирлица. Тогда вся Польша купалась в бьющем через край веселье, так свойственном всем обреченным на смерть системам. Народ будто чувствовал, что надо успеть отсмеяться, хотя бы в этой форме выразить себя… Случай фактический: Венява поднимает бокал за девушек из варьете (из Земяньской) со словами «Выпьем за Qui pro quo, кавалерию польской эстрады». На что девушки не растерялись: «Выпьем за кавалерию, qui pro quo Войска Польского». Всеобщее остроумие на уровне ясновидения.
С. 161. …до трагической смерти в немецком лагере. – Гомбрович не вполне знал обстоятельства гибели Бруно Шульца, а были они таковы: в еврейском гетто Дрогобыча 19 ноября 1942 г. около полудня Шульц пошел в магазин за хлебом – в ближайшую ночь он планировал сбежать в Варшаву, но не знал, что немцы проводят карательную – за гибель кого-то из своих – облаву. Буквально в ста метрах от его родного дома его застрелил немецкий офицер. Ходили слухи, что застрелил он его из зависти, что, дескать, у кого-то из немцев были рисунки Шульца, а ему не досталось… Вряд ли. Немецкие офицеры были честными работниками, отличными службистами и не позволяли сантиментам возобладать над поставленной задачей: сколько скажут убить – столько и убьют.
С. 165. …Шульц произнес в Союзе Литераторов речь… – 11 января 1938 г.; см. коммент. к с. 9.
С. 167. …к Виткацию привел меня Бруно. – Писателя и художника Станислава Игнация Виткевича (1885–1939) называют также Виткацием. Это имя Виткевич взял в 1925 г. в результате психоаналитических сеансов по перестройке организма: перестроился, переродился и переназвался.
С. 168. Менахем Мендель Бейлис (1874–1934) – киевский обыватель, обвиненный в ритуальном убийстве православного отрока, известен принципиальностью: отказался покидать тюрьму по амнистии, объявленной в честь 300-летия дома Романовых, потребовал судебного разбирательства и был оправдан по суду в том же 1913 г.
С. 171. …он в каком-то лесу принял яд. – После вторжения в Польшу войск Германии Виткевич переехал из Варшавы в имение Озёра своих друзей на восточной окраине Польши (теперь здесь село Великие Озёра Ровненской области Украины). 18 сентября 1939 г., на следующий день после известия о вторжении советских войск, он вместе со своей спутницей принял яд в лесу, под деревом, в Озёрах, где их и нашли. Ее смогли откачать. Его похоронили на местном кладбище. В 1988 г. на перестроечной волне решили перенести останки Виткация на родную землю, в Закопане. «Компетентные» украинские советские власти произвели эксгумацию и выдали польской стороне то, что выдали. Ни по каким параметрам это не подходило под Виткация, но, видимо, ради сохранения вечной и нерушимой польско-советской дружбы и своих партийных должностей поляки приняли неизвестно чьи останки и перезахоронили их в родной для Виткевича земле.
С. 174. После завершения комедии «Ивонна, принцесса Бургундии», которая была обнародована в «Скамандре»… – Не очень ясно слово «обнародована» – в какой форме? Произвел читку, но в редакции? Дал кому-то почитать, распространил текст? В некоторых анкетах Гомбрович указывает сроки явления Ивонны народу гораздо более ранние, чем официальная ее публикация в 1938 г. в журнале «Скамандр» (№ 93–98).
С. 181. Здзеховский Павел (1914–1972) – переводчик, публицист, радиоведущий, писатель. В 1938 г. начал работать в МИДе, в польском посольстве в Брюсселе. В 50-е годы работал на радио Свободная Европа, сотрудничал с парижской «Культурой», проживал в Париже, познакомил Гомбровича с Е. Гедройцем.
С. 183. …матроны предвоенных времен. – Т. е. времени до Первой мировой войны.
С. 185. Кучиньский Богуслав (1907–1974) – писатель, редактор журнала «Studio», по рекомендации П. Гоявичиньской стал в 1934 г. секретарем, а потом и «другом жизни» Зофьи Налковской.
С. 194. «Католическое действие» – общее название массовых католических организаций мирян, действующих под церковным руководством и имеющих целью продвижение католических идей.
С. 194–195. Мои братья, напомню, старшие братья, чувствовали себя обделенными в жизни, поскольку подружки сестры в принципе должны представлять для ее братьев естественную добычу; но здесь был другой случай, и братья довольно враждебно относились и к самим подружкам, и к «принципам», которыми те руководствовались. – Раз только Витольд был доволен работой сестры на этой общественной ниве. Правда, случай больше похож на сказку, и вовсе не потому, что рассказала это одна из подруг сестры уже на девятом десятке лет, других свидетелей этого случая не нашлось. Будем считать, что все именно так и было, просто проверить пока не представился случай, а не рассказать о нем было бы неправильно… Вот что вспоминает пани Ирена Мождженьская: «В Польшу приехала молодая и очень красивая Индира Ганди (NB: тогда ее звали Индира Приядаршини Неру, Ганди она стала только после замужества в 1942 г. – Ю. Ч.), которую Ирена – вместе с другими активистками женских организаций – принимала в Варшаве. Пригласила ее на завтрак к себе домой, на Служевскую. На следующий день Индира пригласила на ответный завтрак в «Бристоль». Витольд полетел туда с самого утра, чтобы занять столик рядом. А потом все время бесстыдно пялился на экзотическую Индиру, которая его явно заинтересовала». Странно, что сам Гомбрович нигде не упоминает об этом случае, и это заставляет отнестись с известной долей скептицизма к сказанному, но при этом капельку надежды дает тот факт, что отец Индиры – Джавахарлал Неру – бывал в те времена в Варшаве и даже был принят в салоне Марты Красиньской (см. коммент. к с. 134).
С. 205. Хала Гонсенинцова – высокогорный луг в Татрах, туристическая достопримечательность.
С. 208–209. «Мы живем так, будто собрались умирать!» – крикнул мне как-то раз в ухо пьяный вдрызг Святек Карпиньский на какой-то попойке, и это соответствовало той атмосфере, которая сгустилась над Польшей еще сильнее, чем над остальной Европой. – Надо разделить эту ситуацию на две части: несомненный факт всеобщего безудержного веселья с фонтаном острот-реприз и ощущение скорой гибели у небольшой части общества, к которой принадлежал и Гомбрович. «Представьте себе, – говорил он Стефану Отвиновскому, когда они шли из кафе вечерней Варшавой, – что все эти здания через год, максимум через два будут смертельно искалечены. Даже если они останутся на своем месте, мы их не узнаем», и советовал Отвиновскому запастись ампулкой с ядом: перспектива такова, что пригодится. Повышенная тревожность – естественное состояние некоторых, а в отдельные периоды даже многих, болезненная перманентная повышенная тревожность – избранных. Вот как вспоминает Анджей Новицкий, один из знакомых Гомбровичв по «Зодиаку», его поведение во время всеобщего энтузиазма: «Хоть нам и было присуще критиканское, насмешливое настроение, мы все-таки верили, что мы „сильны, сплочены и готовы“… А вот Гомбрович на все смотрел несравненно сознательнее и трезвее. Он понимал, каких размеров катастрофа грядет. Как-то раз я застал его за сборами в Аргентину. Я, помнится, говорил, что если дело дойдет до войны, то она кончится не позже Рождества 1939 г., западные державы нам помогут, и немцев мы быстро разобьем. Гомбрович не согласился со мной. „Вы не понимаете, что произойдет, – говорил он. – Польша сможет сопротивляться Гитлеру максимум две недели“». Даже среди тонко чувствующих ситуацию журналистов немногие разделяли страхи Гомбровича. Так, Эрик Липиньский вспоминает: «Как-то раз за столиком в „Зодиаке“ он сообщил: „Вы, господа, газет читать не умеете. Лично я сворачиваю свои дела на три года и выезжаю из Европы…“ На дворе было лето 1939 года, и мы сочли его слова за шутку». К этим двум сторонам медали надо добавить и третью ее сторону – грудь носителя. Трудно сказать, что на самом деле думал Гомбрович о грядущей войне, но страхи, паниче-ское настроение ему были присущи по природе. Однако для художника существуют более значимые страхи и стимулы, чем война – его амбиции, которые он пытается скрыть от посторонних глаз и выставляет напоказ что-то парадоксальное, но всем понятное и будоражащее воображение. Были такие обстоятельства и у Гомбровича, а именно – его самоутверждение в семье, надо было делать следующий шаг в продвижении по лестнице престижа, который слегка потускнел на фоне блистательно развивавшейся карьеры его кузена Густава Котковского, журналиста, приглашенного на первый трансатлантический рейс польского пароходства и уже из Америки посылавшего свои телеграммы. Наверняка о поездке Густава были разговоры за семейным столом: вот, мол, каким человеком стал – пригласили и билет оплатили. Если бы Витольда пригласили и оплатили, он наверняка отказался бы – то же самое, но вторым… Нет… Он не нуждается ни в чьем приглашении, ни в чьих подачках – свободный человек сам решает, когда и куда ему ехать. Вот что вспоминает Януш Минкевич: «Гомбрович попросил моего отца, работавшего юридическим советником линии Гдыня – Америка, помочь достать льготный билет на первый рейс „Хроброго“. Отец помог ему в этом, но даже льготный билет стоил пару тысяч злотых. Именно тогда Гомбрович начал печатать в га-зете „Одержимых“ – совершенно бессмысленный, но доходный роман. Мне кажется, что написал он ровно столько, сколько было нужно, чтобы собрать на билет».
С. 209. Бой-Желеньский дал рассудочные основания для того, чтобы принять новую реальность… – Новая реальность – это изменения, произошедшие с восточными польскими границами после начала Второй мировой войны. В сентябре 1939 г. Бой-Желеньский переехал из Варшавы во Львов. Ему, дипломированному врачу с обширной практикой, нетрудно было приспособиться к новой обстановке, но и в качестве польского литератора он тоже не потерялся в ней: в октябре того же года он был назначен заведующим кафедрой истории французской литературы (в Польше он издал около сотни томов своих переводов французской классики!) Львовского университета, вошел в состав редколлегии издаваемого в СССР журнала «Nowe Widnokręgi», публиковал статьи в местной польской прессе. В ноябре того же года подписал обращение польских писателей, приветствовавших воссоединение Западной Украины и УССР. В январе 1940 г. включился в коллектив, работавший над трехтомником истории польской литературы.
С. 213. Кшивицкая Ирена (1899–1994) – польская феминистка, писательница, переводчица, пропагандировавшая сексуальное образование, полигамию и гомосексуальные отношения, добивалась легализации абортов.
С. 215. И только после какого-то времени невинные и очаровательные барышни замечали, что я злоупотребил их легковерностью, что я не такой, за кого себя выдаю, и что есть во мне что-то странное, а может, даже опасное. А я через некоторое время понял, что ничего не может выйти из таких амуров, построенных на мистификации. – Может быть, когда-нибудь ученые психологи, а то и психиатры объяснят, почему человек вел себя так странно, так эпатажно. Опасность пребывания рядом с Гомбровичем барышни замечали практически сразу, и речь не о легком расхождении с правилами хорошего тона… Так, во время визита вежливости в соседние со Всолей Бартодзеи Гомбрович схватил одну из паненок на узкой крутой лестнице и объявил, что если та сделает еще хоть шаг, то он отрежет ей ногу секатором. И в доказательство того, что он человек не только слова, но и дела, достал откуда-то большой секатор. У девушки перехватило дух, она не могла вымолвить ни слова, не то чтобы крикнуть. «Спасло» ее неожиданное появление других гостей… Не менее опасным был Гомбрович и за столом, где шла дружеская беседа. Он мог напрямую обратиться к одной из них и предложить «поговорить на сексуальные темы». Девушка заливалась краской, потому что ей стыдно было признаться, что она не знает таких слов, но по тону понимала, что это что-то неприличное… Кому-то из молоденьких барышень мог совершенно серьезно пообещать, что «пропишет ее в газете», что он, якобы, сделал ей непристойное предложение и что она якобы дала согласие. Девушка умирала со страху и верила, что все именно так и будет – ведь он был вхож в газетный мир. Как тут сложиться отношениям, если о молодом человеке известно такое.
С. 216. Гминя – созвучно с польск. gmin, простонародье.
Филя – диминутив женских имен Филомена, Филиодора и др.
С. 217. Зубрами в начале XX в. называли консервативных польских землевладельцев с территорий нынешних Белоруссии и Литвы.
С. 218. Гузов, или Гузув – дворец в жирардовском повете Мазовецкого воеводства, в 47 км от Варшавы. Место рождения М. К. Огинского. С 1856 г. во владении Собаньских вплоть до 1944 г.
С. 223. Униловский уже тогда был фигурой, «паном редактором», как его величали официанты, известным писателем, супругом одной из популярных в Варшаве барышень Лильпоп… – Супругом Анны, второй дочери Станислава Вильгельма Лильпопа, был Ярослав Ивашкевич.
С. 224. Как Ворцель, он был официантом или даже мальчиком на подхвате в каком-то большом ресторане, где его заметил Кароль Шимановский. – Есть предание, что Шимановский заметил ресторанного мальчика (Униловского), когда тот сидел где-то в уголке и читал Джозефа Конрада. Точно такая же история и о Ворцеле: Михал Хороманьский заметил ресторанного мальчика (Куртыку), когда тот сидел где-то в уголке и читал «Крейцерову сонату» Толстого. Заговорил с ним, сподвигнул на творчество, придумал ему литературный псевдоним (Ворцель) и т. д.
С. 225. …в каком-то смысле предтечей Хласко, может, не столько в том, что он написал, сколько в том, что мог написать. – Марек Хласко тоже описывал не самую приглядную жизнь простых людей и тоже слишком рано ушел из жизни.
С. 229. ЯВП (польск. JWP) – традиционное сокращение: ясновельможный пан.
Кодекс Бозевича – дуэльный кодекс, кодекс чести – подготовлен Владиславом Бозевичем (1886–1946), капитаном-интендантом Войска Польского, на основе аналогичного итальянского кодекса Джелли и немецких кодексов Кюльбахера, Барбассетти и Болгара. Впервые изданный в 1919 г., за двадцать лет он выдержал восемь изданий.
С. 242. В то время как Виткаций наслаждался на свой манер, демонически, великолепной глупостью господина Икса, я спрашивал: «Он, случайно, не родственник Платеров?». – Платеры – высокородная польская фамилия, но здесь, в вопросе Гомбровича, напрасно искать какую-то логическую связь содержания «великолепной глупости» с историей славного рода: вопрос от Гомбровича всегда не против, не за, а поперек, перпендикулярно, его цель – озадачить, поставить в тупик, выиграть время, пока сбитый с толку собеседник будет размышлять, что с ним не так, почему он упустил нить разговора.
С. 244. «Дон Фернандо» (1929) – фокстрот из ревю «1000 прекрасных девушек» в театре «Морске Око» (слова А. Власта, муз. З. Карасиньского и Ш. Каташека).
С. 248. Харенда – сельский дом поэта Яна Каспровича (1860–1926).
С. 253–254. …Крыся Скарбек, прекрасная девушка, героическая роль которой во время войны известна, трагически ушла из жизни пару лет назад в Лондоне… – Скарбек Кристина (1908–1952) – дочь польского аристократа, графа Ежи Скарбека и Стефании Гольдфельдер, дочери еврейского банкира. В сентябре 1939 г. бежала в Лондон и стала разведчицей, агентом британского Управления спецопераций во время Второй мировой войны. Участвовала в операциях в Венгрии, Польше, Франции, Египте. После войны была демобилизована и работала горничной, продавщицей, телефонисткой. Убита отвергнутым ею бывшим возлюбленным, с которым познакомилась, когда работала на круизном лайнере, где он был стюардом.
С. 263. …той, которую все звали «Гина», молодой поэтессы… – Зузанна Гинчанка (Гина) – псевдоним Сары Полины Гинцбург (1917–1944) – поэтессы, близкой группе «Скамандр», автора сатирических реприз («Шпильки»). Дебютировала в 1931 г. стихотворением в школьной газете, в 1934 г. на конкурсе молодых поэтов было отмечено ее стихотворение «Грамматика», в 1936 г. вышел ее единственный поэтический сборник «О кентаврах». Начало Второй мировой войны она встретила во Львове. После того как немцы заняли Львов в 1941 г., укрывалась в городе до 1943 г. Описывать ее страдания, попытки выжить в оккупированном немцами Львове нет сил. Достаточно прочитать написанное ею в 1942 г. стихотворение «Non omnis moriar» («Нет, вся я не умру»), в котором назвала фамилию женщины, донесшей на нее в гестапо. Есть много русских переводов этого шедевра, пара удачных.
Бела Гельбхардт (1893–1969) известна также как Бела Чайка-Стахович – писательница, поэтесса и общественная деятельница, видная фигура литературно-художественной богемы. Урожденная Шварц, фамилию Стахович получила в третьем браке (первый брак с социологом Александром Герцем, второй – с архитектором Ежи Гельбардом). После войны встретилась с Гомбровичем в Буэнос-Айресе, о чем оставила заметку в журнале «Пшекруй». Гомбровичу заметка не понравилась.
С. 265. Пакт о ненападении между Польшей и Германией 1934 г.
С. 273. Поболтать с вами, друзья, о поляках в Аргентине? – «Поговорить о поляках за границей» – типичное начало одного из самых популярных жанров польской литературы – гавенды, т. е. вечерней беседы путников у костра. Таков зачин («А теперь расскажу я вам…») в трех его романах («Порнография», «Космос», «Транс-Атлантик»), так же Гомбрович начинает и цикл передач об Аргентине.
Полония – колония, сообщество поляков за границей.
С. 291. Теперь здесь никто не хочет ни взлетать, ни блистать. – Так Гомбрович заканчивает отрывок о путешествии на дальний север Аргентины, но у похожего сюжета в «Дневнике» есть продолжение, из которого становится ясным, в чем собственно состоит «месть индейца»: «Но как он ошибается, этот упрямый коренастый князек из Сантьяго. Все, что творится здесь, все без греха, но и без насмешки, издевки, злобы, иронии. Шутки здесь добродушны, даже в самом тоне языка чувствуется доброта. Вот только… Загадкой Южной Америки останется то, что сердечность, доброта, простота становятся агрессивными и даже опасными! Я обнаружил, что, когда их добродушие невзначай достает меня откуда-то сбоку смехом своим или же на меня устремлены эти бездонные кроткие глаза раба, я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке, будто столкнулся со скрытой угрозой» (Дневник, с. 365).
С. 303. Pisarz – см. коммент. к с. 80.
С. 304. «Чакра» – слово заимствовано из языка кечуа и означает «ферма».
С. 306. …я просыпался со стоном и слезами на глазах, только когда Морфей приглашал меня на кусок мяса с хреном, грибочки в сметане, зразы или вареники со сливами. – Сейчас уж и не вспомню откуда – то ли Рита мне рассказала, то ли прочел где, – но случай имел место: буквально перед смертью Гомбрович попросил белого вина, малины и «этого… как его… вроде морковки, только белого… (Рита: редька что ли?)… нет, не редька, но тоже довольно пикантное… у нас в Польше популярно… Так и не одолели „трудностей перевода“, уже потом, после смерти, выяснила, что речь шла о хрене».
С. 308. …его кухня никогда не будет ни великой, ни как-то особо утонченной, ни «прекрасной», ни роскошной… – Не совсем корректное сравнение (круглого с горячим), но Гомбрович сравнивает блюда обычной кухни с важными для поляков событиями истории, выдающимися историческими личностями, гениальными литературными произведениями, чтобы подчеркнуть их заурядность. И если названия блюд не вызывают ассоциативных трудностей, то о культурно-исторической группе скажем пару слов:
Битва при Сомосьерре – сражение эпохи Наполеоновских войн, имевшее место 30 ноября 1808 г. в период занятия Наполеоном Испании, когда отряд польских кавалеристов смел четыре артиллерийские батареи испанцев, открыв тем самым путь основным войскам Наполеона.
…их языки не сравнить с королем Яном III… – О талантах и доблестях Яна III Собеского (1629–1696) можно написать книгу. Что именно имел в виду Гомбрович, когда упоминал это имя, неизвестно, ибо это могли быть и одержанные им блестящие победы на поле битвы, и прекрасные строки, поистине шедевры эпистолярной литературы, написанные его рукой.
С. 309. Великая импровизация – монолог Конрада в III части драмы «Дзяды» А. Мицкевича (1832).
С. 309–310. …записки одного немецкого офицера о битве в Ютландии… – Скорее всего, речь идет о книге адмирала Рейнхарда Карла Фридриха Шеера «Германский флот в мировую войну 1914–1918».
С. 312. У этих горожан нет «рыцарской фантазии» а ля Кмичиц… – Анджей Кмичиц – герой трилогии Генрика Сенкевича (в основном в «Потопе», эпизодически в «Пане Володыёвском») – вояка, рубака, герой.
Мурга – форма популярного музыкального театра, испытавшая влияние африканских танцев и музыки. Представления проходят в форме парадов.
С. 318. Брюки Far West – скорее всего, джинсы.
С. 319. Guarando – грубая простонародная речь; lunfardo – распространенный в рабоче-иммигрантской среде Буэнос-Айреса социолект, сформировавшийся под влиянием итальянского языка, своеобразный суржик.
С. 322. …торговля живым товаром… – В данном случае организованная проституция.
С. 333. Передо мной, корреспондентом иностранного журнала, были открыты все двери. – Вполне возможно, что так Гомбрович обозначает начавшееся в феврале 1952 г. сотрудничество с парижской «Культурой»
С. 336. Нам боком выходят три наших поэта, потому что изучение этих романтизмов отнимает время… – Адам Мицкевич, Юлиуш Словацкий, Зигмунт Красиньский.
С. 338. Я заказываю кофе, а он водку. Хм… водка в пять вечера? – Совсем обаргентинился Гомбрович, из двух напитков вечеру более приличествует… не-кофе. Наличие водки у одного из собеседников и ее отсутствие у другого, как мы убедились, не способствовало взаимопониманию.
С. 343. …в моем «Дневнике», а если точнее – в отрывке под заглавием «Дневник Рио-Парана»… – См. «Дневник», с. 257–262.
С. 346. Ширина Вислы под Сандомиром не больше 300 м.
Знакомство с Виктором Островским Гомбрович датирует в «Кроносе» августом 1953 г.
С. 360. Недалеко от обелиска… – Знаковое место для портеньос, жителей Буэнос-Айреса: возведен на площади Республики в мае 1936 г. в ознаменование 400-й годовщины основания города.
С. 364. Один польский журналист, давно приехавший в Аргентину… – Неустановленное лицо.
С. 366. Летом – т. е. в декабре, январе и феврале (воздух +25, море +20), а «зимний сон» соответственно июнь, июль, август.
С. 374. Недавно в Буэнос-Айресе у меня была неожиданная встреча. – Встреча со Скроваческим помечена в «Кроносе» июлем 1959 г.
С. 376. «Покушение» – скорее всего, фильм, снятый в 1958 г. режиссером Е. Пассендорфером.
С. 379. Зато год назад появилась в Буэнос-Айресе одна поэтесса-журналистка, очень известная в варшавских литературных кругах… – Неустановленное лицо.
С. 383. Экзистенциализм. – Здесь, казалось бы, ни с того ни с сего, вдруг возникает текст по философии, вроде бы не связанный с Аргентиной. (См. также далее, с. 000: «Честное слово, боюсь, что я сошел с ума. Если эти разговорчики я назвал „прогулками по Аргентине“, то что общего с этим имеет экзистенциализм? Но мне главное не то, чтобы держаться темы как пьяный держится за забор, а то, чтобы свободно проговорить каждую проблему, которая покажется мне интересной».) Но издатели не ошиблись: Гомбровичу ради подработки пришлось короткое время (несколько месяцев) преподавать философию в кружке энтузиасток из польской общины, и приведенные страницы, скорее всего, подготовительные материалы к тем лекциям или написаны сразу после них как итог-воспоминание. Вот как вспоминает об этом одна из слушательниц, Мария Свечевская (в Аргентине она с 1949 г., химик по образованию, вместе с мужем Каролем, инженером, организовали заводик по пластмассовой штамповке, в который Гомбрович вложился деньгами (в 1957), когда они у него появились после первых публикаций в Европе):
В конце 1954 г., месяца за два перед уходом из банка, Витольд обратился к своим польским друзьям с предложением организовать курсы философии. Он опасался, что снова окажется без постоянного заработка. Первый вечер у Халины Гродзицкой имел большой успех. Тогда я решила, что очередная встреча пройдет у меня, в Сан-Исидро. Нас было несколько женщин. Количество постоянно менялось, кто-то бывал занят. Мой муж всегда принимал участие в этих встречах. Он единственный из мужчин приходил послушать, могли прийти и другие, ведь лекции начинались в половине восьмого, однако не приходили.
Мы собирались в небольшой комнате. Витольд сидел за столом спиной к окну, мы полукругом. Он говорил примерно с час, после чего мы задавали вопросы. После каждого занятия он самолично «обходил нас со шляпой». Если набиралось мало, он говорил: «Я просвещаю ваши тупые головы, а вы экономите на бедном гении». Каждый раз объявлял нам, что у него день рождения, намекал на желательность получения подарка. Мы давали ему сколько могли: все ученицы были небогаты. Все интересовались философией, но в первую очередь хотели помочь друг другу. Одни были очень умные и готовились к лекциям, другие приходили из интереса, и вся их подготовка была исключительно кулинарной: приносили домашнюю выпечку, которую мы все поедали после занятий, что Витольду очень нравилось, он вообще с удовольствием соединял кухню с философией. Отвечал на вопросы терпеливо и с юмором, никогда не высмеивал наивность вопросов. А если хотел поддеть кого-нибудь, то делал это так: «Я бы попросил Вас рассказать о воли к жизни у Шопенгауэра». Радовался, когда ему удавалось разозлить нас мнениями Шопенгауэра о женщинах…
Наш курс продолжался три месяца. В завершении курса мы подарили ему паркеровскую ручку (шариковых он не любил) и организовали экзистенциалистский пикник на ранчо его друга, художника Януша Эйхлера.
Были у Гомбровича и другие поводы излагать понимание современной философии, например в общении с Ч. Милошем, основная часть бесед с которым сводилась не к состоянию литературы, а к вопросам сугубо философским. Или самый последний повод: те «лекции», которые он читал в последние месяцы жизни, уже не вставая с кресла, Рите и Доменику де Ру, чтобы хоть немного отвлечься от боли и перенести внимание на что-то другое. Потом эти лекции вышли сначала в издательстве L’Herne (Gombrowicz W. Guide de philоsоphie en six heures un quart) в 1971 г., а в дополненном несколькими лекциями виде (Course de la philоsоphie en six heures un quart) в Париже в 1995 г.
C. 398. «Вера и чувство сильнее во мне, чем глаз мудреца и его инструмент» – так писал Мицкевич. – Имеется в виду баллада «Романтика» (1821).
С. 406. Недавно на ужине у моих друзей я познакомился с одним индийцем, который объехал пять континентов с проповедями доктрины Ганди. – Неустановленное лицо.
С. 413. Озеро Уэчу – озеро Уэчулафкен.
С. 416. …достать из себя новый роман. Название? – спросите вы. Не знаю. Сюжет? – спросите вы. Не знаю. То есть книга еще не начата? – спросите вы. Да нет, уже даже наполовину рождена… – Речь о романе «Космос».
Традиционно книга «Польских воспоминаний» и «Путешествия по Аргентине» выходит с приложением двух материалов – статей «Рожа и лицо» и «Несостоявшаяся радиодискуссия», которые можно счесть продолжением во времени повествования Гомбровича о жизни, ибо являют собой реакцию на начавшуюся в польскоязычной прессе травлю писателя по его приезде в Европу.
История примерно такая: 18 июля 1963 г. в Берлине состоялся авторский вечер Гомбровича. Сначала он прочел отрывок из «Фердыдурке» по-польски, потом этот отрывок прочитали по-немецки, потом началась дискуссия. Ведущий вечера Вальтер Хёллерер, профессор филологии Технического университета, открыл ее так: «Как нам сообщают наши друзья из Польши, которым удалось добраться до Западного Берлина, в Польше воцарилась новая эра сталинизма». (Замечание не случайное: в Польше 4–6 июля прошел XIII пленум ЦК ПОРП, на котором затянули идеологические гайки.) На что Гомбрович, совершенно не собиравшийся вступать в какие-либо политические споры, сообщает, что «вынужден быть против системы, которая ограничивает свободу писательства».
Менее чем через неделю – 21 июля – у Гомбровича встреча с дамой, которую ему представили после окончания того вечера. Это Барбара Витек-Свинарская, жена режиссера Конрада Свинарского, находившегося тогда в Берлине по вопросам постановки «Смерти Тарелкина» в Шаубюне и «Марата» в Шиллертеатре. Интересовался Гомбрович прежде всего контактами с паном режиссером в надежде как-то продвинуть свои произведения на европейскую сцену и встречу планировал с ним, но Конрад на встречу не пошел, отправил вместо себя жену. Мера вынужденная, которой можно было бы избежать, если бы в жилище Гомбровича был телефон и Свинарский мог бы позвонить и отменить встречу. Пришлось соблюсти минимальное приличие послать кого-то с извинениями. А поскольку послал он жену, то пришлось соблюсти формальное приличие и Гомбровичу и пригласить даму на кофе. То ли чтобы подчеркнуть формальность момента, то ли денег стало жалко, но пригласил он ее, мягко выражаясь, не в самое престижное кафе, что сыграло свою роль. Там у них состоялся разговор, о котором пани Барбара честно первым делом (21 и 26 августа 1963) доложила товарищу майору Ежи Кудасю. (Заметим: на представленном ею материале есть чья-то приписка от руки – «для ЦК», то есть делом занимались серьезные люди.) А потом направила статью «О дистанции, или Разговор с мастером» в «Жиче Литерацке», которая и была опубликована 22 сентября 1963 г. в № 38. А потом пошло-поехало… Ситуация очень странная, подчеркивающая таинственность человеческой коллективной души и справедливость замечания, что нам не дано предугадать, как слово наше отзовется… Свинарская написала правдивую статью, одну из лучших статей, посвященных Гомбровичу, но прекрасную не тем, что глубоко проникла в его творчество, а тем, что ярче других продемонстрировала абсолютное его непонимание, сделав это искренне, талантливо.
В легком пересказе (с включением «зафиксированных в печати фраз») дело выглядело так: сели за столик, пока ждали официанта, перекинулись парой дежурных фраз (– В Польшу не собираетесь? – Нет. Прежней Польши я там не встречу, а новая мне ни к чему. «Литературы у вас нет, что вполне понятно: условием хорошей литературы является свобода. Невозможно писать по заказу». – Ну и куда же вы теперь, обратно в Арген-тину? – Нет, остановлюсь, видимо, в Испании; там и климат схож с аргентинским, и цены приемлемые). И тут начинается самое главное: официант принес заказ, но чем-то и принесенное, и сам официант не глянулись Гомбровичу. (– Какие-то неприятные у них здесь официанты. «Странно, должны были нанять хороших, ведь немцы – народ глубоко моральный. В частной жизни, в работе, в межчеловеческих отношениях». – А вы что же, знаете немцев? – Знаю, по Аргентине… и вижу, как они здесь себя ведут. А так я очень уважаю немцев. – Ваше знание о немцах неполное. – Вы имеете в виду оккупацию. – Именно. – Это ваше знание неполное. Человек, испытывающий страдания, не может смотреть объективно, у него нет нужной дистанции. – Все правильно. Нельзя иметь дистанцию к 5 миллионам убитых. – Вы постоянно нескромно кичитесь этой цифрой. Видно, на тему оккупации вам больше нечего сказать. Немцы убивали, потому что так велела им их мораль. И в этом трагедия. Вот я смотрю с перспективы, и поэтому могу охватить все целиком. Вы видели только маленький отрывок, то есть оккупацию, а я… – …А вы смотрели из другого полушария. – Да. «И поэтому прав я, а не вы, потому что я умею взглянуть хладнокровно, с дистанции. Поляки – провинциальные националисты по рождению и по убеждению. Этот национализм в неспособности взглянуть на себя и на других. И еще эта польская склонность преувеличивать. Ведь только у вас рассказывают об ужасах войны. В других местах об этом не слышно. Вы смотрите со своего двора. Вы не в состоянии охватить это целиком. Дистанция. Дистанция. Вот чего вам не хватает…» Почему я так интересен читателю? Потому что у меня есть иное понимание, потому что вижу то, чего другие не видят… «Двадцать лет вашего строя отбили у вас способность мыслить вообще» (Gombrowicz W. Dzieła. T. XIV: Publicystyka, wywiady, teksty rо́żne. 1963–1969. Krakо́w: Wydawnictwo literackie. 1997. S. 143–151).
Стоя на таких позициях, они никогда не сойдутся. И хуже всего то, что оба правы. Кто ж будет спорить: столько загубленных жизней, да еще таким зверским образом – это кошмар, ужас. Только речь ведь была о другом: о свободе писательства, об извечном польском провинциализме, каждый раз обрекающем народ становиться жертвой обстоятельств. И принесенная на этот раз жертва не делает потерпевшую сторону правой в любых вопросах, не дает ей никаких гарантий на будущее.
Потом (22 сентября 1963 г.) случилось интервью на радио «Свободная Европа», подлившее масла в огонь. И здесь тоже поначалу ничто не предвещало бури: Гомбрович, как всегда, избегал политических тем, но беседа – и это тоже как всегда – вырулила на них (ведь писатель, поэт – это тот, кто ведет разговор с Богом о себе, а публике важно урвать хоть шерсти клок для себя, приобщиться к культурке, в этом народ мастак, ведь искусство, как известно, принадлежит ему, и никакой поэт не устоит против его, народа, гитик…). В кратком пересказе с вкраплением цитат (– Над чем работаете? Ваше отношение к театру? Как вы оказались в Берлине? Как нашли Европу? И т. д. Как относитесь к критике, которая здесь, в эмиграции, обрушилась на вас? – «Безусловно правы те, кто говорит, что я занимаюсь собой. Но, думаю, неправы те, кто утверждает, что это плохо…. Лично я не вижу, почему должно быть преступлением то, что я довел это до предела, и что сделал это совершенно сознательно, с одной стороны, чтобы противопоставить себя коллективистским тенденциям, сегодняшним, которые подчиняют индивида массе и пытаются отменить ценность и важность индивида, а с другой стороны, потому, что я считаю, что каждая фигура в искусстве имеет смысл только тогда, когда она доведена до своего конечного выражения, до последнего предела. Так что я – последовательный эготист»… – «Разрешите все-таки вас прервать. Понимаете, в этой полемике… довольно часто появляется тема вашего отношения к польскому патриотизму. Вы ведь знаете, что как раз сегодня над Вислой кое-кто вписал вашу фамилию в список поляков за границей, которые пытаются перепрыгнуть через свою собственную тень, которые решили быть космо-поляками или же не-поляками; что вы скажете на эту тему?» – «Я никогда ни на секунду не задумывался над тем, поляк я или не поляк, польский я писатель или таковым не являюсь. Если у меня есть что-то написать, то я стараюсь писать поумнее и получше. А поляк ли я во время написания или китаец, это уже не мое. Я – человек, и свою работу должен сделать как можно лучше. Считаю, что тот, кто очень уж пытается быть поляком, как раз фальшивит. Если человек – поляк, то эта его польскость заявляет о себе только тогда, когда он свободный поляк, и когда он эту польскость принимает на себя осознанно… А как я пишу, я не знаю, я тогда не поляк, не китаец, я тогда Гомбрович»… «– А как вы оцениваете сегодняшнее состояние польской культуры?» – «Для меня сегодняшняя польская культура абсолютно лживая, потому что лишена непосредственного контакта с миром, и именно поэтому она фальсифицированная. Польская культура сегодня – нечто герметичное, и потому живущая ложными внутренними искусственными ценностями, которые совершенно не совпадают с универсальной реальностью. Для меня серьезная культура – это культура, которая выводит на непосредственные отношения со всем миром, то есть она должна быть универсальной. Считаю, что польская культура не универсальна, и для меня лично – должен это сказать – польская литература дала мне очень мало, особенно потому, что польская литература никогда по-настоящему не занималась личностью. Это всегда была литература педагогического характера, которая хотела подчинить личность или народу, или какой-то высокой идее, католицизму или еще чему-то. А вот личностью она не занималась. По мне, так французская литература или немецкая философия – нечто гораздо более важное, чем то, что может дать польская литература, особенно современная». «– Как вы себя чувствуете в роли писателя-эмигранта, и чувствуете ли себя таковым?» – «Понятия не имею и, честно говоря, не особо понимаю все эти эпитеты. Когда я пишу, я не китаец, не поляк, не писатель-эмигрант, не не-эмигрант, я всего лишь Гомбрович, который говорит так, как умеет, честное слово». Где-нибудь писатель должен проживать – в деревне, Нью-Йорке, Лондоне – и неважно, где он живет, важно, что он пишет. Но важным написанное им становится, только если написанное им имеет универсальный характер.
Примерно такой разговор состоялся 22 сентября 1963 года между Гомбровичем и сотрудником редакции «Свободной Европы» Тадеушем Новаковским[41]. И ничего больше… Но нам не дано предугадать, как слово наше отзовется… Отозвалось накатом волны критики.
С. 421. …так себе литератор, эмигрант, проживающий в Аргентине, декадент, деструктор и дезертир, скандалист и предатель, к тому же инфантильный эгоист и нарцисс, влюбленный в свое гнилое «я». – Гомбрович приводит далеко не все эпитеты, которыми его потчевала родная пресса.
Откликнулся на интервью и народ. Приведем пару откликов (письма читателей), опубликованных в еженедельнике «7 дней в Польше и в мире», издаваемом для поляков за границей.
Читатель Мариан Атом, Чикаго, США
«…Зарабатывая тяжким трудом на кусок хлеба себе и своим близким, я не имею времени на чтение книг, в том числе и на чтение книг господина Гомбровича (…). И если я прошу слова на тему господина Гомбровича, то только лишь потому, что в своем выступлении на публичном форуме („Свободная Европа“) он попытался принизить всех поляков.
Г-н Гомбрович сказал, что „польская культура не универсальна“. Это лживое и легковесное утверждение – удар по всему нашему народу, по тому, что поляки достигли за тысячелетие. Неужели совсем ничего г-ну Гомбровичу неизвестно о Копернике, Шопене, Марии Кюри-Склодовской?
Просто г-н Гомбрович, как и многие послевоенные капитулянты и банкроты, сошел с рельсов жизни. И таким вот капитулянтам, видимо, милее всего мюнхенская „Свободная Европа“, где они всю свою желчь и весь свой яд безнаказанно могут изливать. Я следил и продолжаю следить за разными шишками довоенного мира. Все они, за редким исключением, продолжают жить своим прошлым, а точнее говоря – упиваются своим собственным прошлым. Впрочем, это не мешает им неустанно стремиться повышать свое благосостояние, устраивать свою жизнь. Может, и господину Гомбровичу захотелось получше устроиться, пусть даже за счет клеветы на польскую культуру…»
Збигнев Митцнер. «Не вижу необходимости дискутировать»
«Господина Гомбровича я знаю лично. До войны в кафе „Земяньская“ я выпил с ним много кофе… Кроме того, он пописывал. Нельзя сказать, чтобы много: ровно столько, сколько мог писать уважающий себя человек из приличной семьи, избегающий любого труда. Две его книжечки тогда получили некоторую известность в литературных кругах. Существуют два типа писателей: одни пишут для широких читательских масс, другие – для друзей. Г-н Гомбрович, разумеется, принадлежал ко вторым. А потому были то как бы книжечки-опыты, чем, впрочем, я не собираюсь принижать их и без того невеликого значения… Думается мне, что и среди поляков-эмигрантов популярность Гомбровича невелика. Сомневаюсь, чтобы шахтер из Норда или металлург из Вестфалии или крестьянин-поляк из Сан-Пауло сказал своей жене: „Смотри-ка, Каська, ясновельможный граф Гомбрович плюет на польское. Может, и нам то же самое сделать?“ Но не скажет, потому что они „Свободную Европу“ не слушают, парижскую „Культуру“ не читают и, кто такой Гомбрович, не знают.
Разумеется, есть и такие, которые, как и Гомбрович, перестали быть поляками и находят в его словах своего рода обоснования, идеологию своего поворота спиной к родине… Новых хороших книг предложить он не может, а потому надо хоть как-то привлечь к себе внимание. Начать писать на иностранном языке он не может: он не Конрад. Вот он и отказывается от польского да по-польски. Ну, что ж, еще один номер из гомбровичевского цирка слов».
С. 426–427. …«„Транс-Атлантик“, роман, выпущенный три года назад в Париже». – Вышел под одной обложкой с пьесой «Венчание» в 1953 г.
С. 429. Теперь послушайте, как я развил эту идею в полемике с неким критиком в эмиграции. – Критик – Вацлав Альфред Збышевский (1903–1985), автор статьи «Почему наша эмиграция не дает великой литературы» (Zbyszewski W. Dlaczego nasza emigracja nie wydaje wielkiej literatury // Wiadomości. 1951. № 47. Ответ на нее написал тоже в „Wiadomości” (№ 304) и частично воспроизвел в предисловии к парижскому изданию (1953) романа «Транс-Атлантик».
С. 436. Но так как времени на это не имели… – Из «Пана Тадеуша» А. Мицкевича. Перевод С. Мар.
С. 439. …ведь даже богобоязненному Мицкевичу прикрепили к спине записку с надписью: осторожно, вредитель!» – Трудно определенно сказать, на какой конкретно эпизод из жизни великого поэта намекает Гомбрович, но известно, что его «Конрада Валленрода» критически восприняли собратья по перу Ю. Словацкий (макивиаллизм, измена) и З. Красиньский (призыв к революции); так же критически, а то и вовсе осуждающе «правильные» католики отнеслись к увлечению Мицкевича общественно-религиозным течением А. Товяньского. Поэт – фигура видная, поэтому каждое его движение заметно всем, открыто для любой критики.
С. 448. …«Стоит ли доверять писателю, который проповедует мистификации и доказывает, что „в литературе искренность ни к чему“?» – Автор, видимо, вспомнил слова Гомбровича, сказанныеим в «Завещании»: «Вы видели когда-нибудь „искренний“ дневник? „Искренний“ дневник это как раз и есть дневник лживый, потому что искренность не от мира сего. А к тому же искренность – занудство. Она неэффектна!» (Гомбрович В. Завещание. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2022. С. 143).
С. 453. …Bildungsroman… – Тип романа, получивший распространение в литературе немецкого Просвеще-ния. Его содержанием является психологическое, нравственное и социальное формирование личности главного героя.