Тзелле стащили с коленей Лилу и ее хвост больно шлепнулся на гальку двора. Монстр тянул девочку с собой за руку, голова снова закружилась, и чтобы не упасть, она ухватилась второй рукой за его торс. И тут же взвизгнула от боли, получив по руке дубинкой.

Их кое-как согнали вместе, и принялись заталкивать внутрь, где оказались еще помещения, в которых их толкали туда-сюда, сдирали одежду, запихивали под струи горячей и соленой воды, тащили в комнату с белыми стенами. Там один из монстров, с красным крестом на белой повязке щупал их руками, светил в глаза фонариком, заглядывал в рот и делал другие непонятные вещи.

Большую часть этого времени дети не переставали плакать и вырываться, а монстры ругались и избивали их за малейшее непослушание. Детей били до тех пор, пока те не обессиливали и не прекращали сопротивление.

Тзелле не сопротивлялась — не могла. Голова болела и кружилась, напала жуткая апатия, ведь после того, как не стало папы и мамы, не стало ее деревни и всей жизни, зачем еще сопротивляться? Зачем еще жить?

И маленькая нага покорно шла за своими мучителями, позволила забрать пижаму, последнее напоминание о потерянном доме, зажмурив глаза и понурившись, стояла под струями лившейся с потолка воды. В белой комнате ей заглянули в рот, сообщили, что она не ядовита (будто Тзелле сама не знала), чья-то ладонь больно ощупала шишку на затылке. Потом ей сделали больно в руку большой иглой, заставили ждать в углу. К этому времени она осталась в комнате одна среди нескольких монстров. Всех других детей увели, и выдержка изменила маленькой наге. Тзелле тихонько расплакалась, испуганно глядя на мучителей, и дрожащим шепотом просила их не делать ей больно, ведь она еще маленькая, ей так страшно.

Один из монстров прикрикнул на нее и замахнулся дубинкой. Тзелле съежилась, ожидая удара, но монстр с белыми руками, который осматривал ее, остановил своего товарища, перехватив его руку. Он что-то сказал, и Тзелле не стали бить, а, взяв под локоть, повели в следующую комнату.

Там оказался огромный просторный зал, потолок которого скрывался в полумраке, весь заставленный рядами клеток, в которых сидели дети. Редкие лампы в проходах давали совсем немного света, но его было достаточно, чтобы хорошо разглядеть, что клетки тянутся, сколько хватает глаз, что их не меньше нескольких сотен. Здесь тоже царил шум и гвалт — детей из деревни Тзелле пинками и дубинками загоняли в предназначенные им клетки.

Тзелле тоже привели к пустой клетке. Дверцу открыли, и она, повинуясь первому же требовательному жесту, шмыгнула внутрь, чтобы не показывать непослушания, чтобы монстры не начали снова ее колотить.

Монстры ушли, оставив ее одну. Девочка осмотрелась. Крики вокруг еще продолжались, но в этом углу было потише. Она с ужасом поняла, что не видит знакомых лиц — ни Лилу, ни кого-либо еще из родной деревни, только изможденные лица незнакомых детей, вероятно, из других деревень.

И тогда, сломленная всеми пережитыми ужасами, Тзелле упала на пол, свернулась в колечко, спрятав лицо в хвост, и тихо-тихо расплакалась. Почему? Почему это случилось с ней? Разве она была плохой девочкой? Ведь она всегда слушалась маму, так почему же монстры пришли за ней? Она вспоминала маму, папу, их улыбающиеся лица постоянно мелькали перед глазами. Вся ее короткая жизнь, беззаботная и полная счастья, в последний раз проносилась перед глазами, повторяясь снова и снова, словно короткий ролик, поставленный на повтор. И так продолжалось до тех пор, пока маленькая Тзелле не забылась беспокойным сном.

Потянулись долгие дни в заключении. Первые два дня Тзелле ждала своей судьбы со страхом, зная, что обычно пойманную Добычу незачем держать дольше. Она ожидала, что вот-вот придет большой черный монстр, выберет ее голодным взглядом, откроет дверь клетки, и утащит кричащую и вырывающуюся Тзелле в свое логово, чтобы съесть.

Очевидно, многие дети думали так же. И каждый раз, когда монстры приходили, чтобы забрать кого-то из клетки, начинался крик и метания. Тогда монстры долго били тех, кто сопротивлялся, пока он или она не падали без сил, и тогда все равно утаскивали с собой.

Монстры вообще любили бить детей за любое непослушание. Крики, громкие разговоры, попытки выбраться из клетки или неподчинение. все заканчивалось тем, что виновника вытаскивали в проход между клетками и избивали долго-долго на глазах у всех остальных детей, тихо давившихся рыданиями. Они старательно выбивали из детей хищников любую мысль о сопротивлении, воспитывая тупую запуганную покорность, показывая, что здесь именно они, монстры, настоящие хозяева, и что дети не могут противопоставить им ничего.

И они добивались покорности. Все больше и больше детей послушно выходили из клеток, когда их забирали. Они уходили с монстрами за двери, в окошках которых горел белый свет. Иногда они возвращались, иногда нет. А иногда из-за дверей слышались отчаянные визги и крики, полные муки, и пару раз монстры провозили мимо клеток каталки, накрытые белыми простынями, пропитанными кровью.

Человеческая женщина, которую звали Милли, особенно свирепствовала при наказаниях непослушных. Ее дубинка была не такой, как у обычных монстров. Каждый удар ею делал не просто больно — от него все тело горело, словно охваченное огнем. Большая часть пленников боялась Милли пуще смерти, покорно выполняя любой ее приказ.

Тзелле не была исключением. Когда ее забирали из клетки, Милли заносила над головой проклятую дубинку, и Тзелле плюхалась на пол, съеживаясь и поскуливая, всем своим видом демонстрируя полную покорность. Тогда удара не происходило, Милли громко и четко произносила приказ, и девочка тут же спешила быстро и молча исполнить требование.

Ее водили в белые комнаты, где другие, белые монстры, которые назывались докторами, снова делали ей больно иглами, забирали из пальца капельки крови и совершали другие непонятные вещи. Милли обычно находилась рядом, поэтому Тзелле все так же покорно терпела боль от уколов, сжимая губы и стараясь не издавать ни звука. Она постоянно косилась на надсмотрщицу, стараясь определить в каком та настроении. Когда Милли была спокойна, или улыбалась, разговаривая с докторами, ее лицо было очень-очень милым и красивым, и Тзелле невольно любовалась человеческой женщиной. Но она хорошо помнила, какой злобой оно может искажаться при любом намеке на неповиновение детей, и испуганно отводила глаза, стоило только женщине глянуть в ее сторону. Сердечко девочки испуганно колотилось от страха в такой миг, но Милли обычно не била послушных. Когда процедуры заканчивались, женщина отводила Тзелле обратно в ее клетку.

Со временем нага поняла, что за теми дверьми, куда монстры забирают детей, никого на самом деле не едят. Хоть возвращались оттуда не все, но те, кто вернулся, снова оказывались в клетках, перешептывались с соседями, и постепенно по рядам расходились слухи о том, что там просто еще одни комнаты, в которых тоже делают детям больно, только по-другому. Эта новость немного успокоила Тзелле, она перестала бояться и в каждом приходе Милли видеть наступающее съедение.

Так продолжалось неопределенно долгое время, несколько дней, которые Тзелле научилась мерять кормежками. Дети обустраивали в клетках свой нехитрый быт, кто как умел. Монстры выдали им постельное белье, матрац с простыней, подушку и одеяло, оранжевую одежду с цифрами, кормили через определенные промежутки времени большими кусками сырого мяса, которое Тзелле с отвращением заставляла себя глотать. Ни разу им не дали живой еды, даже простой крысы.

Когда наступала ночь , Милли обходила ряды, покрикивая на детей, чтобы завершали что они там делают, и не шумели в темноте, не мешали никому спать. Потом лампы, свисавшие из невидимого в темноте высокого потолка, гасли, и все погружалось во тьму. Тзелле никому не мешала спать и не шумела. Она не очень представляла, чем можно заниматься в клетке, когда совершенно нечего делать. Первые несколько ночей она просто плакала, вспоминая маму и папу, но потом перегорела и равнодушно смотрела на происходящее вокруг.

Иногда рутина прерывалась различными событиями. Детей изредка выводили небольшими группами и под присмотром монстров отправляли в комнату, где с потолка лилась вода. Под ее струями полагалось стоять, закрыв глаза, пока все не закончится. Сначала вода была теплой и скользкой, и щипала глаза, если в них попадет. Затем шла обычная горячая вода, которая смывала с детских тел грязь и пот. Под конец поднимался горячий сухой ветер, быстро суша тела и волосы, а монстры давали новую оранжевую одежду с теми же цифрами.

Иногда, когда прибывали новые партии пойманных детей, поднимался такой же шум, как и в первый день, когда Тзелле прибыла сюда. Тогда монстры-охранники снова били новичков, вколачивая в них дисциплину. Зал снова наполнялся испуганным плачем, а Милли ходила между клеток, увещевая, убеждая, что нужно подчиняться и вести себя хорошо, и что те, кто подчинится, однажды получат тортик. Но Тзелле знала: тортик — это ложь. Так нацарапал когтем на полу предыдущий обитатель клетки. Малышка страшилась даже представлять, куда он подевался, освободив ей место, и куда предстоит отправиться ей, когда неизбежно настанет ее черед.

Один из детей в соседней клетке стал вести себя странно, вернувшись из-за дверей . Всю ночь он кашлял и извивался, что-то неразборчиво бормотал и звал маму. А к утру затих и больше не шевелился. Так его и обнаружила Милли, при утреннем обходе клеток. На ее зов явились доктора, долго осматривали мальчика, о чем-то совещались, а затем охранники закинули его тело на каталку, накрыли простыней из его же клетки, и увезли. Скоро, поняла Тзелле, его место займет новый ребенок.

Вот и настал ее черед. Утром вместе с Милли пришли доктора и еще одна незнакомая женщина. Они некоторое время совещались, осматривая Тзелле, заглядывали в какие-то бумаги. Потом они ушли, но позже Милли вернулась. Не одна, а с двумя охранниками. Она отперла дверь клетки, и скрежет замка резанул девочке по натянутым нервам.

— Ну, милая, выходи, — сказала Милли почти приветливо.

Тзелле несмело посмотрела на нее, нерешительно ползя к выходу, и, заискивающе заглядывая в черные глаза надсмотрщицы, малышка впервые рискнула спросить:

— Тетя Милли, а будет очень больно?

Женщина удивленно моргнула и, глядя в большие от страха глаза маленькой девятилетней девочки, возможно, впервые увидела перед собой ребенка. Она тепло улыбнулась Тзелле и погладила ее по голове.

— Нет, милая, больно не будет.

И Тзелле покорно позволила увести себя к дверям, провожаемая взглядами множества пар глаз.

За дверями оказался длинный серый коридор, освещенный плафонами в потолке. Шаги Мили и охранников разлетались по нему гулким эхом. Милли вела девочку вперед, а рядом с ними с двух сторон шли молчаливые охранники. И чем ближе становилась еще одна дверь на другом конце коридора, тем страшнее становилось Тзелле, понимавшей, что ее конец, каким бы он ни был, приближается. Они прошли мимо пустой каталки, на которой лежала скомканная простыня, ожидавшая, когда придет пора накрыть очередное тело. Выдержка наконец изменила ребенку.

— Тетя Милли, мне страшно! — навзрыд простонала она.

— Не бойся, ты же уже большая девочка.

— Теперь ты уже большая девочка.

Слова, когда-то сказанные мамой, больно резанули Тзелле в самое сердце. Захотелось заплакать и обнять маму, как когда-то, спрятав лицо у нее на груди. Но рядом нет мамы, а обнять Милли никак нельзя — наверняка сразу же обрушатся удары болючей дубинки и ругательства. Идущая рядом женщина ассоциировалась у девочки со страданиями и болью. И она удержалась, и просто продолжала идти, молча глотая слезы и закусывая от волнения губу.

Вот и последняя страшная дверь. Милли толкнула ее рукой, и дверь распахнулась, пропуская их внутрь. За ней оказалась комната, в которой находилось несколько докторов, собравшихся вокруг высокого и освещенного большой лампой стола, у стен замерли охранники, а у дальней стены взад-вперед ходила неразличимая в полумраке женщина и отчетливо говорила что-то, словно репетируя речь для выступления.

— Эксперимент номер четыре дробь сорок восемь продолжает серию медицинских опытов, направленных на изучение и модификацию генетического материала хищных видов существ карвонийского биома. После получения предварительных результатов предыдущей серии опытов, было решено перейти на новый подопытный материал, в качестве которого выбраны особи детенышей хищников препубертатного возраста, как наиболее подходящего для вживления разработанных имплантатов.

Тзелле уложили на стол, и доктора столпились вокруг нее. Началась некоторая суета, приглушенные переговоры шепотом, лязг металлических инструментов.

— Линейка экспериментов предполагает радикальное изменение строения пищеварительной системы подопытных, путем вживления дополнительного органа, который индивидуально выращивается из стволовых клеток конкретного подопытного, для минимизации вероятности отторжения организмом. Вживляемый имплантат представляет собой дополнительную железу, предназначенную для выделения особой секреции, служащей для эффективного расщепления растительных белков, видоизменения углеводного обмена, переработку и усвоение организмом реципиента отдельных видов питательных веществ и аминокислот, включая те, которые хищники получают только путем переваривания пищи, происходящей из определённого и ограниченного количества биологических видов добычи, в том числе человека. Прогнозируемая цель экспериментов — изменить способ питания целевой группы организмов с карниворов на омниворов, позволяя расширить рацион питания, обеспечивая широкий выбор пищи, ее разнообразие и продуктовую безопасность, исключения из рациона необходимости обязательного поглощения разумной Добычи, путем ее замещения новыми продуктами. Ввиду сложности и ответственности эксперимента, операции проводит опытный ветеринарный хирург, профессор ксенобиологии.

Доктора склонились над Тзелле, а ей было очень-очень страшно. Она тихонько поскуливала, беззвучно плача, но не смела шевелиться или реветь в голос. Вдруг Милли где-то рядом! Она может ударить Тзелле своей дубинкой, от которой будет жечь все тело до самого кончика хвоста. Склонившийся над ней доктор с добрыми серыми глазами и седыми висками, пробивающимися из-под белой шапочки, погладил девочку по щеке, стирая слезу.