Часть 2

7 сентября 1941 года

День второй

Глава 1

Шли долго и быстро, не забывая прислушиваться, да по сторонам поглядывать. Тем более что луна вышла из-за облаков, и хоть что-то стало видно.

Лес почти не шумел, тихо было — ни звука работающего двигателя, ни человеческих голосов, ничего. Только раз в небе прогудели моторы одинокого самолета, но разобрать, чей он, наш или немецкий, я не смог.

Шел я рядом с Хосебом, нагруженным рацией и автоматом. Альбиков бесшумно шагал сзади, а Валуев изображал наш авангард, вырвавшись вперед метров на двадцать. Двигались все молча, чтобы не сбивать дыханье и лишний раз не выдавать себя.

Лишь однажды я пришатнулся к Алькорте, спрашивая шепотом:

— Сменить, может?

Это я намекал на рацию. Но баск лишь зубами сверкнул:

— Но! — и тут же: — Если хочешь, понеси мой «макуто»… э-э… ранец.

— Давай…

Я стянул у него с плеча не шибко набитый рюкзак, оказавшийся увесистым. Тушенка, что ли? Нет, это были запасные батареи для рации. Повесив «макуто» на левое плечо, я потопал дальше.

Не знаю уж, сколько мы километров отмахали, но Петр скомандовал привал. Мы ушли с дороги в лес, засев в роще деревьев, что росла на небольшой возвышенности. Удивительно — я ничуть не устал. Нет, обычное утомление наличествовало, но было оно даже приятным. Потянешься, поводишь руками — и кровь веселее бежит по венам.

Разумеется, просто так мы не сидели — Валуев вскрыл пару банок «Говядины тушеной» и подсушенный хлеб. Самое то — и зубы не сломаешь, и не черствеет.

Ополовинив банку, Петр негромко сказал:

— Сдал нас кто-то. Может, и сам егерь. Кузьмич — мужик стоящий, но в гестапо любого разговорят…

— У него внучка была… — задумчиво сказал Хуршед.

— Ее могли схватить и пригрозить расстрелять на глазах у деда, — предположил я, — Какой в этом случае сделает выбор егерь? Будет спасать свою роднулю или группу незнакомых мужиков?

— Всяко могло случиться, может они просто мимо проезжали и костры увидели… — вздохнул Валуев. — Короче: группа Глеймана где-то рядом… Немцы не смогли создать вокруг нее сплошного кольца окружения — силенок маловато. Поэтому они контролируют узлы дорог, переправы, населенные пункты. Блокировать все пути у них не выйдет, и такой небольшой отряд, как наш, обязательно просочится через фронт окружения.

— Всю эту инфу нам на инструктаже Василий Захарович передал! — буркнул я. — Что ты конкретно предлагаешь делать? Вот прямо здесь и сейчас? Точного-то места дислокации группы отца мы не знаем. Захарыч советовал нам двигаться на север от места высадки, по возможности избегая перекрестков дорог. Пройти насквозь лесной массив между деревнями Кирляшки и Лозовая.

— Василий Захарович плохого не посоветует! — значительно сказал Алькорта.

— Но мы сейчас, как я понимаю, вынуждены идти на юг, — я поочередно взглянул на Валуева и Альбикова. Но их лиц в темноте не увидел.

— Верно, — кивнул Альбиков (на Хуршеда как раз падал блик лунного света, и я заметил кивок). — И пока не сбросим с хвоста погоню, будем идти на юг.

— Так вроде бы не слышно погони!

— И хорошо, что не слышно! — веско сказал Валуев. — Если бы они нам на пятки наступали — пришлось бы нарезать петли, как зайцам. Потеряли бы еще больше времени… А сейчас мы можем идти по прямой. Вот пройдем еще с десяток километров в том направлении, убедимся, что в затылок никто не дышит — и будем выбираться к Лозовой. Впрочем, все равно из-за фрицевской засады целый день потеряем!

— А почему именно к Лозовой? Там же сплошные болота, а у отца почти полторы сотни танков — как они там могут находиться?

— Вот в том-то и дело, пионер, что у Глеймана танки, а вокруг Лозовой — болота! — буркнул Петр. — И немцы так же подумают! Подсказывает мне моя чуйка — батька твой где-то там.

— Ну, раз твоя чуйка что-то чует… — усмехнулся я, — то веди нас, Сусанин!

— Выдвигаемся! — Валуев упер руки в колени, и энергично поднялся. — Ходить шепотом — и бдеть! Мы в немецком тылу, и уже рассердили фрицев. Тут главное не в том, что нас неласково встретили, а в том, что знают о нас! Так что… смотрим в два глаза, слушаем в два уха! Вперед!

Шли до самого утра, а когда встало солнце, услышали рев мотора и клацанье гусениц — по «нашей» заброшенной лесной дороге ехал «Ганомаг». БТР едва вписывался в извивы пути — ветки деревьев так и хлестали по бортам, словно лупцевали чужаков-захватчиков.

Собственно, «Ганомагом» эту удачную бронемашину называли только мы, немцы именовали ее по своему «фен-шую», то есть по орднунгу — «Зондеркрафтфарцойг-251». Недаром же я в ШОН зубрил силуэты и названия вражеской техники…

Мы залегли за трухлявым поваленным стволом, и пропустили броневик. Он ехал в единственном числе, и Валуев, выждав, снова повел нас в прежнем направлении. Правда, на дорогу мы уже не выходили. Шли рядом по лесу.

Поднявшийся ветер наполнял воздух шелестом листьев и шуршанием хвои, а когда он вдруг унялся, я расслышал голоса — говорили на немецком. Я уже руку поднял, чтобы предупредить наших, но Альбиков меня опередил.

Перекинувшись парой слов с Валуевым, Хуршед ушел на разведку.

Пользуясь случаем, я стащил с себя ранец и сделал пару упражнений, чтобы расслабить мышцы плеч и спины — помогает. Слава богу, ноги не болели — вот что значит правильная обувка!

Без шума вынырнув из кустов, Альбиков тихо доложил:

— Там поляна, «Ганомаг» съехал на нее. Один меняет колесо, пулеметчик бдит, командир курит, еще трое ссут. Дверцы в кузове открыты, и видно, что немцев всего шестеро.

— Что ты предлагаешь? — прямо спросил Петр.

— Перебить фрицев и захватить «Ганомаг»! Иначе мы до Лозовой будем двое суток добираться!

— Спалимся! — сказал Валуев, почесывая затылок.

— Да и хрен с ним! — горячился Хуршед. — Во-первых, немцы и так знают, что мы где-то здесь, во-вторых — вряд ли ожидают от нас такой наглости!

Валуев снова почесал в затылке, и махнул рукой.

— Ладно! Валим немцев — но только без шума! А командира надо бы живьем взять — поговорим с ним по душам. Выдвигаемся!

Я быстро извлек из кармана рюкзака «Наган». Хуршед задержался на секундочку, крепя «БраМит» на ствол винтовки. Без шума, без пыли…

Когда мы подобрались к поляне, немцы уже оправились. Все в сапогах с короткими голенищами и в замызганных маскхалатах, причем, трофейных — наших, советских, с расцветкой «Амеба»!

Немцы курили всем хором. Даже пулеметчик дымил.

Он единственный был в каске, остальные в пилотках, а командир — в фуражке, сопливый белобрысый лейтенантик. Ничего, сейчас мы тебе носик подотрем…

— Хуршед, — прошептал Валуев, доставая свой револьвер с глушителем, — валишь того типа за пулеметом.

— Принято!

— Игорь, на тебе — мехвод!

— Есть!

Себе с Хосебом Петр оставил мотострелков. Я осторожно привстал на одно колено, боком уперевшись в ствол дерева, и поднял «Наган», придерживая правую руку левой за запястье.

Механик-водитель уже справился с колесом, и деловито вытирал руки ветошью. Выглядел он настоящим громилой, широченные плечи распирали маск-костюм, а квадратная морда такая, что, как говорил мой дед, «за три дня не обсерешь».

— Огонь! — прошелестела команда.

«Наган» пшикнул, и пуля вошла мехводу в голову, забрызгав мозгами маскхалат лейтенанта. Ай-яй-яй, говорят, мозговое вещество не отстирывается!

Чпокнула винтовка Альбикова, и пулеметчик, дернувшись, сполз вниз. Валуев с Алькортой выстрелили дуплетом, укладывая разом парочку немцев — те повалились друг на дружку, а вот третьему удалось избежать расстрела. Почуял ли он опасность, или споткнулся на ровном месте, но на землю упал очень вовремя — две пули прозудели над ним, звонко шлепая по борту бэтээра.

Фриц перекатился, заполошно крича «Аларм!», но предупреждать уже было некого — все камрады попередохли, а командир, согнувшись в три погибели, натужно блевал.

— Пионер, бери офицера! Мы прикрываем!

Я поднялся и, держа «Наган» в руке, метнулся к лейтенантику, стараясь одновременно контролировать и его, и уцелевшего пехотинца. Завидев меня, пехотинец приподнялся, вскидывая винтовку — и Альбиков мгновенно воспользовался этим — пуля из снайперки вошла немцу точно в правый глаз.

— Гутен морген, херр официр! — поздоровался я, рывком преодолев разделяющее нас пространство и уперев толстую трубку «БраМита» в висок белобрысому.

«Херр официр» разогнулся, поднимая на меня бледную, перекошенную, усеянную конопушками физиономию, и тут же принял правила игры — задрал руки вверх.

— Имя, звание, номер части, размер лифчика, емэйл! — потребовал я, одновременно свободной рукой вынимая из его кобуры пистолет. И повторил требование по-немецки, опустив фразу про лифчик и электронную почту.

— Дитрих Шульц, ихь бин лойтнант, — пролепетал «херр официр» с каким-то запредельным ужасом глядя на живых и злобных русских унтерменшей, которые внезапно оказались так близко от его тельца, и внезапно зарыдал.

Шульц раскололся сразу и полностью. Мне даже не пришлось задавать наводящие вопросы — размазывая по лицу сопли и слезы, лейтенант исповедовался как перед первым причастием.

— Ну, и что такого интересного поведал этот опарыш? — осведомился Валуев, закончив «зачищать поляну» — убитых фрицев обыскали, забрали документы, собрали оружие.

— Он из 25-й моторизованной дивизии, из танковой группы фон Клейста. Первый взвод первой роты первого батальона — полковые разведчики.

— Разведчики? А чего он тогда ревёт, как девчонка? — удивился Валуев.

— Он на фронте второй день, до этого служил в тыловой дивизии, никогда в бою не бывал, русских солдат не убивал… — улыбнулся я, переводя жалкие попытки Дитриха оправдаться. — Говорит, что спешил в расположение полка — это в пяти километрах отсюда.

— Ладно, тащи его вон туда! — Петр кивнул на густые заросли малины, и ухватил за воротники сразу два трупа. — Взялись, парни! Убираем за собой мусор!

— Насорили! — в тон ему ответил Хуршед, тоже хватая за воротник мертвого немца.

Я отвел Дитриха за кустики и предельно вежливо попросил снять забрызганный блевотиной маскхалат, а также новенький, чистенький китель под ним. Шульц, вероятно, что-то почувствовал и начал бессвязно лепетать про старуху-мать и отца-инвалида. Но мне на его родителей, отправивших сынишку завоевывать чужую страну, было начхать — пусть хоть все глаза выплачут, твари, поминая сгинувшего в русских лесах отпрыска. Когда изрядно побледневший Дитрих исполнил мою просьбу, я четко, как отрабатывал на сотне тренировок, ударил сопляка ножом под ребра, одновременно пробивая легкое и сердце. На губах лейтенантика вспух розовый пузырь, и фриц, захрипев, рухнул на землю. При этом я не испытал ничего, кроме удовлетворения от мастерски проведенного удара — мне совершенно не было жаль этого молокососа. Ведь точно такой же белобрысый молодой парень, лет двадцати пяти от роду, примерный сын уважаемых родителей, отличный офицер и надежный товарищ, обер-лейтенант Хельмут Робски, два месяца назад отдал приказ своим танкистам давить гусеницами раненых советских детей. И его подчиненные — тоже сплошь молодые ребята, тоже наверняка белобрысые, с энтузиазмом выполнили распоряжение любимого командира. Скорее всего — не испытывая к детишкам особой ненависти. Просто хорошо выполнили трудную работу…

Привычно вытерев клинок об мокрую от пота майку «герра официра», я убрал нож и поднял трофейный китель, прикидывая, подойдет ли он мне по размеру. И только сейчас увидел, что Валуев стоит рядом и смотрит на меня крайне задумчивым взглядом.

— А ты, пионер, оказывается, головорез еще тот! — резюмировал наблюдения Петя.

— По-настоящему я — живопыра! — ответил я фразой персонажа Джигарханяна из известного фильма.

— Антон Иванович удар ставил? — уточнил сержант.

— Он самый! — кивнул я. Главному тренеру ШОН по ножевому бою Валуев передавал привет два месяца назад, когда провожал меня с фронта в Москву. — Тебя он тоже вспоминал, называл «рыжим медведем».

Валуев хмыкнул и принялся снимать униформу с тела мехвода.

Через пять минут мы переоделись и погрузились в отжатый бронетранспортер. Петр надел обмундирование мехвода, только пилотку другую взял (хозяйская оказалась заляпана мозгами), а я упаковался в форму лейтенанта. Тот тоже был худеньким, так что я хорошо вписался.

— По местам! — скомандовал наш командир, и полез в тесную кабину, к рулю.

Я сел рядом с ним, а Хуршед с Хосебом забрались в кузов. Они даже не пробовали примерять форму — с такой колоритной внешностью как у них, трудно изображать арийцев.

— Форвертс! — скомандовал я.

— Яволь, — проворчал Валуев.