Часть 4
9 сентября 1941 года
День четвертый
Глава 1
Всю ночь кипела невидимая работа — танкисты заправляли «Климов» и «тридцатьчетверки», укладывали снаряды, меняли или доливали масло. Пулеметчики набивали диски патронами, красноармейцы чистили оружие, артиллеристы цепляли свои орудия на буксир к тягачам или дожидались грузовиков, мотавшихся между аэродромом и позициями.
После восхода аэродром поутих, но самолеты продолжали прибывать с завидной регулярностью. Сейчас, в зоревых лучах, ТБ-3 выглядели парившими гигантами. Они казались невесомыми, легкими, как пух — так плавно опускались эти огромные аппараты.
Похоже, что, не взирая на существенно возросший риск, «воздушный мост» решили днем не разбирать. И это, в принципе, было правильно — ведь немцы наверняка засекли активность советской авиации в этом районе и сейчас полная блокировка «большого схрона» — всего лишь вопрос времени. Скорее всего — пары суток. И за это время нужно полностью вывести отсюда весь сборный отряд. Ждать в этих условиях следующей ночи для возобновления воздушного снабжения — несусветная глупость.
Но был и второй момент… Количество уже доставленного груза и номинальная потребность в нем. Не знаю уж, сколько «туберкулезов» село этой ночью, сорок или пятьдесят, а может и больше. И каждый привозил около двух тонн полезного груза. Вроде бы много, но… Для полной заправки топливом всей техники группы Глеймана требовалась около пятидесяти тонн солярки и ста тонн бензина. А для обеспечения хотя бы одним боекомплектом на каждый ствол, артиллерийский или ружейный, необходимо двести тонн боеприпасов. И всё это не считая продуктов питания на пять тысяч человек — еще тонн двадцать-тридцать! Очень сомневаюсь, что привезенного за ночь хватит на удовлетворения потребностей хотя бы половины группы. И я не ошибся в расчете, о чем узнал уже через десять минут…
Подойдя к штабу, я был остановлен часовыми, но после проверки пароля пропущен. Неподалеку от штабной палатки меня уже ждали Валуев и Альбиков. Алькорты поблизости не было.
— Ну, ты как, пионер? — прогудел Петя. — Первый раз — он трудный самый! Обошлось без… проблем?
— Ты о чем? — удивился я. Было видно, что старший товарищ не прикалывается, а реально переживает за начало половой жизни своего непутевого подчиненного.
— Да так… — покраснел здоровяк и добавил тихим голосом: — У меня в самый первый раз… не встал! Вернее — стоял пока я с девкой целовался, а как до… самого интересного дело дошло — бамс! И обвис! И ни в какую обратно! Такое позорище было!
— А я в первый раз… семя слил прямо в штаны! — Хуршед подхватил идею саморазоблачения. — Тоже вот так стоял, стоял, пока мы целовались, а потом — вжик! И полный гульфик семени!
— Не, ребята… — качнул я головой, — слава труду, такая беда меня миновала! Можно сказать, что всё прошло… э-э-э… штатно!
— Штатно? — великан Петя нахмурил брови и вдруг заржал в голос: — Прикинь, Хуршед, — штатно!!!
Узбек тоже закатился от смеха. Немного погодя, к общему веселью присоединился и я, давая выход нервному напряжению. На наше громкое ржание начали оглядываться часовые.
— Вы чего закатываетесь, жеребцы стоялые? — удивленно спросил внезапно появившийся из-за кустов Алькорта. — Анекдоты что ли рассказываете, пока я мозоль от «ключа» на пальце зарабатываю?
— Да это пионер поделился с нами особенностями своей личной жизни! — вытирая выступившие слезы, сказал Валуев.
Хосеб посмотрел на меня с интересом, явно ожидая, что я поделюсь с ним пикантными подробностями, но я только улыбнулся в ответ.
— Скажи лучше: какая обстановка в целом? — попросил Альбиков. — Когда начнется?
— Привезенных ночью топлива и боеприпасов хватило на полное обеспечение танковой дивизии, двух мотострелковых полков и сборного пушечно-гаубичного полка. Все эти подразделения собраны в оперативную группу номер один. В настоящее время танки и грузовики с пехотой выдвигаются на рубеж сосредоточения в десяти километрах к югу. Артиллерия должна встать на другой площадке, в семи километрах к югу. И вот за что я padre[1] нашего Игоря зауважал — все эти рубежи были определены заранее, еще три дня назад.
— Танковая дивизия и два пехотных полка — большая сила! — кивнул с умным видом Валуев.
— На самом деле — от дивизии и полков там только номера частей остались! — отрицательно мотнул головой Алькорта. — Танков — примерно на батальон, пехоты — аналогично. Ведь тут после всех боев и окружений едва по двадцать-тридцать человек в роте.
— Так когда начнется прорыв? — уточнил Альбиков.
— Около полудня! — ответил Хосеб. — Точное время на месте определят, по готовности. Дорога туда тяжелая…
— А нам что делать, начальство не сказало? — спросил Валуев.
— Сказали, что поступаем в распоряжение штаба товарища Глеймана! — усмехнулся Алькорта, машинально потирая подушечку укащательного пальца — видимо действительно натрудил, пока работал телеграфным ключом. — Кстати, Игорь, поздравляю: твоему padre присвоено звание полковника! А его «сборная солянка» официально названа «Оперативная группа Глеймана».
— А тебя от обеспечения связи освободили? — уточнил Альбиков.
— Перешли на свои собственные радиостанции, теми шифрами, что нам начфронта дал. Смысла уже нет прятаться — полсотни бомберов так ночью нашумели, что даже до самых тупых дойдет — тут или высадка стратегического десанта, или организация снабжения окруженцев! — пояснил Алькорта.
— Нам лучше, если они на десант подумают! — сказал я. — От пары батальонов легкой пехоты без тяжелого вооружения больших подлянок не ждут!
— Так нам скучать до полудня? Или даже до вечера? И зачем только в такую рань проснулись? — зевнул Валуев. — Пойдем в палатку комендантского взвода, придавим массу еще минут двести!
— А может сбегаем посмотреть что там перед группой прорыва делается? — предложил я.
Все три бравых осназовца глянули на меня как на заговоривший пенёк.
— Охренел, пионер? — добродушно прогудел Валуев. — Во-первых — это не наше дело, у них своя разведка имеется, которая должна была весь район прочесать.
— Что они, в принципе, и сделали! Я видел в штабе карту — на ней все окрестности очень подробно «освещены»[2]! — добавил Алькорта.
— А во-вторых, пионер, — продолжил Валуев, — у нас четкий приказ — быть в распоряжении штаба группы! Так что… пошли спать! Хрен знает, когда еще придется!
Ну, раз командир зовет «на боковую» — грех отказываться! Хотя после бурно проведенной ночи я, вместо усталости, чувствовал необыкновенный душевный и физический подъем. Да и общий настрой никуда не делся — кто-то там в прорыв пойдет, а мы — спать? Я растерянно топтался на месте в тот момент, когда товарищи, позёвывая, потянулись куда-то в сторону.
— Игорь! Глейман! Игорь! Подожди! — раздался сзади негромкий окрик.
Я повернулся — по тропинке к нам торопливо шел Гайдар в сопровождении двух своих автоматчиков. Валуев и Альбиков притормозили, тоже оборачиваясь на крик, а уставший от ночной работы Хосеб так и убрёл спать.
— Товарищ сержант госбезопасности! — обратился Гайдар к Валуеву. — Разрешите взять вашего бойца?
— В смысле — взять? — удивился Валуев, незаметно переходя из сонного состояния в боевой режим. — Арестовать? По какому обвинению?
— Арестовать? Нет, что вы! — оторопел Гайдар. — Час назад к нам вышла новая группа окруженцев. Причем не с запада, как все прочие, а с востока, как вы вчера. Старший этой группы говорит, что их послал сюда Игорь Глейман.
— Старшина Пасько со своей группой все-таки добрался? — обрадовался я.
— Да, старший — Игнат Пасько! — кивнул Гайдар. — Знаете его? В смысле — знаете, конечно, но насколько хорошо?
— В июне с ним познакомился, — сказал я. — В Ровенской области. Мы в тогда в окружение попали, а он нам здорово помог! Кажется, единственный из местных жителей.
— Отлично! Опознать его сможете? — спросил Гайдар.
— Конечно!
— Товарищ сержант, так я могу Игоря… забрать? — уточнил у Валуева Аркадий Петрович.
— Да забирайте! — усмехнулся сержант. — К полудню вернете?
— Обязательно! — сделал «честные глаза» добрый детский писатель и, схватив меня за рукав, буквально поволок к своей «берлоге». Автоматчики молча топали сзади.
— Слушай, Игорь, я помню, что ты мне про то окружение рассказывал, и я тогда еще очерк в «Комсомолку»[3] накатал, но этого старика ты не упоминал! — нарочито небрежно сказал Гайдар, когда мы отошли от группы осназовцев.
Я откровенно рассмеялся. Аркадий Петрович посмотрел на меня с удивлением.
— Товарищ батальонный комиссар, я вам и половины того, что там было, не рассказал! Иначе пришлось бы не очерк, а роман писать! — спокойно объяснил я. — Для «прессы» история выглядела крайне простой, хоть и ужасной: ребятишки попали под авианалет, собирали раненых, приехали фрицы и раздавили раненых танками, часть ребятишек оказала сопротивление и им удалось убить несколько захватчиков. Так?
— Насколько я помню: так! — даже чуть-чуть притормозил Гайдар. — А что было на самом деле?
— Для начала: между авианалетом и убийством захватчиков прошло двое суток.
— Вот как? — профессионально напрягся бывший корреспондент газеты.
— Там довольно долгая история… С относительно счастливым концом… Я со своим напарником мотался по окрестностям в поисках помощи. В процессе поисков встретил Игната Пасько. Он обещал помочь, но пропал. Я пошел его искать в ближайшую деревню, а там власть националисты захватили, Игната схватили и бросили в сарай. Я его отбил и привел к своим…
— Отбил, значит? У националистов? — недоверчиво спросил Гайдар. — И много их было?
— Точного количества не знаю, но на месте осталось четверо…
— Ладно, мы пришли уже! Потом как-нибудь расскажешь! — проворчал Гайдар. — На роман хватит, говоришь?
— Ну, на повесть — точно! — улыбнулся я.
В знакомом загончике, играющем роль КПЗ, болталось с десяток человек — все знакомые по позавчерашней встрече. Выглядели они донельзя угрюмыми — шли ведь на подмогу, подвиги совершать, а здесь их обезоружили и проверкой угрожают! Деда Игната среди них не было.
— Я его изолировал от всех! — словно угадав мои мысли, сказал Гайдар. — Как только он твое имя произнес. Пойдем!
Мы зашли в замаскированное «логово кровавой гэбни». Посреди палатки на чурбачке сидел старик, скромно сложив руки на коленях. Рядом стоял сержант с автоматом, которого Гайдар называл Володей. Обменявшись едва заметными кивками, «гэбисты» рокировались — Гайдар остался, Володя вышел. Детский писатель сел на свое место за самодельным столом и спросил эдаким «казенным» голосом:
— Товарищ Глейман, здесь есть лично вам знакомые люди?
— Да, товарищ комиссар! — решив подыграть, не менее скучным голосом, сказал я и вдруг резко выбросив в сторону руку, указал на Пасько: — Вот он!
Старик от неожиданности чуть с чурбачка не сверзился.
— И кто это этот человек, товарищ Глейман? — тем же бесцветным тоном продолжил спрашивать Гайдар, но я видел, что моя выходка не прошла впустую — уголки губ батальонного комиссара дрогнули, словно он с рудом сдерживал улыбку.
— Это Игнат Михайлович Пасько — колхозник из Ровенской области. А ныне — старшина Красной Армии! — торжественно провозгласил я и сунул деду ладонь для рукопожатия. — Рад, что ты добрался, дед Игнат! Без потерь?
— Так точно, Игорь! — шутливо отсалютовав, ответил Пасько. — Прошли, похоже, по вашим следам. Ну, вы, ребята, накуролесили по дороге — почти четыре десятка трупов после себя оставили! Я так подумал, что вы нас тогда, в лесу, просто пожалели — положить нас там для вашей четверки не представляло труда! Верно?
— Учитывая тогдашнюю диспозицию — без потерь с нашей стороны не обошлось бы! — усмехнулся я.
— Так, товарищи, давайте вечер воспоминаний оставим на послевоенный период! — вмешался Гайдар, слушавший наш диалог с особым интересом. — Я вижу, что документы у вас, товарищ старшина, в полном порядке. Но сам факт поступления добровольцем на действительную военную службу в вашем возрасте — удивителен!
— Я, товарищ комиссар, был на том поле, где германцы детишек наших танками передавили! — встав с чурбачка, сказал Пасько. — Поэтому остаться в стороне не смог! Я воевать начал, ребятушки, когда вас еще и на свете-то не было!
— Верю, товарищ старшина! — Гайдар поднял вверх руки, словно сдавался. — Мне доложили, что ваши люди упоминали участие в танковом бою. Это-то как?
— Просто деваться нам было некуда, вот и приняли бой… — просто ответил Игнат, снова усаживаясь.
…Разведбат продвигался не спеша, чтобы даром не газовать, выдавая себя ревом дизелей. «Т-34» шли колонной, а шустрые «БТ-7» бегали на флангах и впереди.
Цуманская пуща не то, что Беловежская — дебри здесь хоть и имеются, но не всюду. Особенно в этих обжитых местах, где сплошного лесного покрова просто не существовало — пуща расползалась на отдельные рощи, между которыми тянулись луга, а частенько и пастбища заброшенные, по военным-то неурядицам, и поля несжатые, изъезженные гусеницами и колесами «завоевателей».
Старшина Пасько и еще трое из его взвода пристроились на «бэтушку» младшего лейтенанта Зеленого. Младлей полностью оправдывал свою фамилию — был он молод, если не сказать — юн, и неопытен. Но смекалкой его бог или природа не обделили — Зеленый быстро понял, как следует воевать на его танке, усвоив чужой, часто печальный опыт.
Броня на «бэтушке» стояла такая, что пробивалась любым немецким орудием, даже 37-миллиметровой «колотушкой», как эту пушчонку прозывали сами немцы. А вот, чтобы самому нанести урон гансам, да фрицам, следовало подойти поближе — с дальней дистанции вести огонь из башенной сорокапятки было делом бесполезным.
И Зеленый быстро допер — чтобы выжить на поле боя, надо быстро ездить, крутиться и вертеться, а уж по маневренности «БТ-7» не знал себе равных. Если же возникнет желание посчитаться с немчурой, то лучше всего приветить их из засады. И всякий раз было бы очень полезно для здоровья пользоваться любым укрытием — холмиком, деревом, копной сена. Чем позже тебя заметят, тем целее будешь. А чем ближе подберешься, тем веселее станет гореть немецкий танк или бронемашина.
Игнат Михайлович покрепче вцепился в поручень на башне, и огляделся. Их танк ехал в авангарде, пробираясь между двух рощ, почти смыкавшихся краями. Оба люка «бэтушки» были открыты, напоминая уши смешной зверушки — недаром немцы окрестили этот танк «Микки-Маусом».
В люк высунулся Алексей Зеленый, командир и наводчик, вихрастый и ушастый. У старшины было подозрение, что младлей не зря носил шлем, почти не снимая — надеялся, видать, что его оттопыренные уши прижмутся…
— Ну, что, Михалыч? — улыбнулся Зеленый. — «Край суровый тишиной объят»?
— Какая уж тут суровость, Алексей, — хмыкнул Пасько. — На Украине-то? А тишине верить нельзя… А ну, молчок!
Старшина привстал даже, пытаясь распознать донесшийся шум.
— Глуши мотор, Алексей, а мы сбегаем, глянем.
Спрыгнув с брони — старые кости тоже надо разминать! — старшина потрусил к роще. За ним поспешали Павел и Мирон — парни разбитные были, с замашками жиганов. Именно, что были — до призыва. Война их быстренько выправила.
Рощица была не широка, и вскоре Пасько выбрался на опушку. Перед ним открылся обширный луг, с краю которого немцы устроили аэродром подскока. Под деревьями прятались грузовики с автоцистернами, масксети скрывали палатки и полевые склады боеприпасов, а на травке прогревали моторы «Мессершмитты» — вот, что ему послышалось.
Немецких истребителей было всего шесть штук, и они готовились к взлету.
— Пашка, дуй до танка, скажешь, чтоб передали всем — аэродром тут у немцев, а шесть «мессеров» вот-вот взлетят!
— Дую! — выдохнул красноармеец, и почесал до своих.
Двигатель одного из «худых» взревел, толкая истребитель, и тот стал медленно выруливать, слегка покачивая крыльями. Развернулся, и покатил, набирая скорость. Вот уже и хвост оторвал, поднялся на метр, на другой…
Хлесткий выстрел из сорокапятки сбил его на взлете — снаряд в кабину или в мотор не попал, зато угодил прямо в бензобак, расположенный позади сиденья пилота. Горючее красиво взорвалось, расплескиваясь огненным шаром. Хвост самолета, дымясь, полетел на взлетную полосу, а обрубок с крыльями кувыркнулся вперед, заскакал, разваливаясь на куски.
— Долетался, орел щипаный? — процедил старшина, и бегом отправился к своим.
Тут же ухнула пушка посолиднее — это вывернул «Т-34». Наводчик целился не по самолетам, ударив осколочно-фугасным по автоцистерне. Та буквально вывернулась наизнанку, «распускаясь» в ярком пламени. Второй снаряд влетел в импровизированный склад боеприпасов, и тут уж веселуха похлеще вышла — фугаски детонировали один за другим, целые «гроздья» авиабомб рвались, меча рои осколков.
Несколько пулеметных гнезд и блиндажей «тридцатьчетверки» сравняли с землей, и ринулись на поле. Они сшибали истребители, и давили их гусеницами, раскатывая в «блины комом». Хорошо рейд начался!
Михалыч выскочил из рощи как раз, когда все «Т-34» завернули за деревья, принимая участие в общей давильне. Только три или четыре «бэтушки» шастали вокруг, гоняясь за немцами из аэродромной команды — те ополоумели от страха, и метались как зайцы.
Взвод Пасько тоже участвовал в «охоте», и старшине пришлось надрывать горло, чтобы собрать бойцов. Как оказалось, очень вовремя — из-за ближайшего леска показались два немецких танка, «двойка» и «тройка». За ними следовал бронетранспортер, тут же открывший пулеметный огонь, и четыре грузовика, волокущих на прицепе мощные зенитные орудия, 88-миллиметровые «ахт-ахт». Надо полагать, местному аэродрому решили повысить статус. Стало быть, и охрану дать соответствующую.
— Ах, ты…
Лишь один экипаж «Т-34» вовремя заметил противника — башня танка развернулась, и орудие тут же плюнуло огнем, накрывая один из грузовиков. Кузов у того разорвало, почти переломив «Опель» или «Бюссинг».
Тут же в бой вступили оба немецких танка, выстрелив почти что дуплетом, но ни тот, ни другой не смогли подбить «тридцатьчетверку». Даже 50-миллиметровый снаряд, выпущенный «Т-III», ударил рикошетом по наклонной броне «русского чуда», выбив сноп искр.
«Тридцатьчетверка» перенесла огонь на танки, подбив со второго выстрела хилую немецкую «двойку».
— Не тех бьешь! — заорал старшина.
Может, танкисты не видели зенитчиков? А вот зенитчики не сплоховали — очень быстро изготовившись к бою, они выстрелили почти не целясь — 88-миллиметровый снаряд, да со ста метров… Никакая броня не смогла бы устоять.
«Т-34», тот самый, что подбил «двойку», «поймал» немецкий снаряд бортом. Танк вздрогнул и встал колом, густо задымил двигатель, а вот и огонь показался. Полминуты «тридцатьчетверка» казалась мертвой, как вдруг ворохнулась башня, и гулко ударило орудие.
Первый снаряд угодил в тягач, прореживая обслугу зенитки, а второй точнехонько попал в зловредную пушку, обращая ту в металлолом. Тут же выстрелила «двойка», но промахнулась, а вот две «бэтушки», зашедшие немецким танкистам в тыл, сработали точно — наводчики «в четыре руки» расстреляли корму «Т-III», и бензиновый движок «Майбах» весело полыхнул. Танкисты тотчас же полезли наружу.
— Паха! — заорал Игнат Михайлович. — Мирон! Миха! Спите, сукины дети⁈
Красноармейцы тут же открыли огонь из винтовок, снимая немецкий экипаж.
И вот уже все пять «тридцатьчетверок» развернулись, чтобы примерно наказать наглых артиллеристов. В два залпа с зенитной артиллерией было вроде покончено. В сторонке горел перевернувшийся «Ганомаг».
И тут старшина увидал, что бывает на войне, если слишком рано начинаешь праздновать победу. В полусотне метров от него остановился «БТ-7», из люков высунулись танкисты, потрясая кулаками: показали вам, суки, кузькину мать⁈ То-то же!
И вдруг на месте «бэтушки» вздыбился пламень и дым. И пыль, и клочья рваной стали.
Пасько резко повернул голову и увидел, как по той же дороге, что привела немецких зенитчиков, приближаются немецкие танки. Целая колонна «Т-III», не менее десяти «панцеров»! «Тройки» стреляли на ходу, но лишь зря расходовали снаряды. Пять «тридцатьчетверок» двинулись навстречу немцам. Их нестройный залп был продуктивнее — у одной из «троек» полетела гусеница, другой и вовсе не повезло — бронебойный вошел в борт — и «вышел» жарким массивом огня, снявшего башню. Боеукладка не выдержала грубого обращения.
А немецкого полку прибыло — подъехали несколько грузовиков с пехотой, парочка «Ганомагов», шестиколесная радийная машина и пять чешских танков с клепанными башнями. Это были легкие «Праги» с 38-миллиметровыми пушечками. Бой нарастал, и все его перипетии стали ускользать от Пасько. Некогда было следить за баталией, следовало всем взводом накинуться на немецкую пехоту.
— За мной! Где пулеметчик?
— Здесь!
— Отсекай немцев! Прикроешь нас!
— Есть!
Старшина перебежал к подбитой «тройке» очень вовремя — мимо как раз проезжал немецкий танк, грохоча и напуская копоти. Несколько немцев с «Маузерами» бросились русским наперерез, но «Дегтярев» скосил их.
— Пашка!
— Здесь!
— Полезай в танк…
— Так он же ж немецкий!
— Дослушай сначала, балда! Снимешь там пулемет ихний, и сюда!
— Понял!
— И патроны не забудь!
— Ага!
«Ага…», — подумал про себя старшина. Вот тебе и ага… В Красной Армии до сих пор не прижилась фразочка «так точно». «Да, тащ командир», — отвечает боец, и весь сказ.
А немцы словно взбесились — пули так и звенели над головой, одиночные и очередями, впивались в землю, в деревья — и в людские тела. Те красноармейцы, что поопытней, мигом окапывались, выставляя между собой и врагом кучку земли. Порой она спасала.
Павлу повезло — он успел нырнуть в танк, прикрываясь крышкой, а выполз через эвакуационный люк с левого борта. Дальше ползти было опасно, все простреливалось, и красноармеец залег, укрывшись за гусеницей. Заимствованный «эмгач» тут же зачастил, короткими очередями отваживая фашистов.
Между тем, в цепи «тридцатьчетверок» образовалась брешь — в борт нашему танку вошло сразу два бронебойных. Боеукладка не сдетонировала, но и никто из экипажа не спасся — после такого попадания человеку не выжить.
За собрата тут же отомстила «бэтушка» — выскочив из-за холмика, как черт из табакерки, советский танк тут же выпустил в «тройку» снаряд. С каких-то двадцати метров он прошил бортовую броню немецкого танка, загоняя тому под стальную кожу очень неприятную занозу — огонь ударил изо всех люков «тройки», красноречиво свидетельствуя — живых не осталось.
И тут новая напасть — немцы стали бить из минометов. Мины свистели и падали градом, выбивая красноармейский взвод.
— Отходим! — заорал Пасько. — К лесу, к лесу!
Иван помог раненому Пашке, они оба отползли к недалекому леску, где деревья создавали хоть какое-то укрытие от осколков и пуль.
А «бэтушки», которые совсем недавно бегали вокруг «тридцатьчетверок», исполняя вторые роли, серьезно взялись за немцев, уничтожив все «Праги», запалив «Ганомаг», расстреливая и перелопачивая гусеницами немцев, сыпавшихся с грузовиков, а те, рыча и лязгая, давил «Т-34».
Правда, в строю остались лишь два «БТ-7»…
С грохотом слетела башня «тридцатьчетверки» — ее сбила чудом уцелевшая зенитка. Но уцелел и мехвод — без башни, как всадник без головы, танк помчался прямо на позицию зенитчиков, и подмял под себя орудие.
Старшина приподнялся, тряхнул гудевшей головой, поправил зачем-то пилотку. От его взвода осталось десять бойцов… Десять — это, если Мирон выжил… Тут же прилетел снаряд, выпущенный «тройкой». Осколочно-фугасный разорвался прямо на опушке, выбивая четверых, включая обоих пулеметчиков.
— Т-твою-то ма-ать…
Прямо за деревьями, будто прячась от немцев, остановился «БТ-7». Ну, как остановился… Наскочил на крепкий дубок передком, и заглох.
Из верхнего люка показался Зеленый. Тоскливо матерясь, он спустился на землю, и отворил переднюю «дверцу» — в ней зияло рваное отверстие. Мехвод был мертвее мертвого.
Оглянувшись на пехотинцев, командир танка крикнул:
— Товарищи! Помогите вытащить!
Товарищи помогли, и уложили павшего на толстый лист опада. Зеленый стоял, осунувшись, а его лицо кривила злая гримаса. Неожиданно повернувшись к Пасько, он сказал:
— Ты как-то обмолвился, что имел дело с трактором?
— Было дело.
— Может, сядешь тогда за рычаги? Мочи нет терпеть этих гадов! А у нас еще треть боекомплекта есть!
Старшина почесал в затылке, и оглянулся на своих, неожиданно замечая подходившего Мирона. Снайпер бережно держал в руках свою разлюбезную «светку».
— Мирон! — обрадовался Пасько. — Живой! Молодец! Принимай командование! А я танкистам помогу чуток…
Кое-как устроившись на сиденье, тщательно обтертом ветошью, старшина постарался разобраться с танковым хозяйством побыстрее, и завел двигатель. Слава богу, работает…
Не сразу, но «бэтушка» послушалась нового механика-водителя. Сдала задом, развернулась — и понеслась вдоль леса, ныряя за маленькие холмики, прикрывавшие танк всего лишь до башни.
— Когда скажу: «Короткая!», — прозвучал по ТПУ голос Зеленого, — остановишь! А как выстрелим, трогайся снова!
— Понял!
— Держи на горелые «Праги»! За ними укроемся!
Игнат Михайлович поравнялся с чадящими «чехами» как раз в тот момент, когда четыре или пять «троек» расстреливали «тридцатьчетверку» — у той гусеница распустилась. Два снаряда профырчали над корпусом русского танка, еще два пробороздили броню, и лишь один попал, разорвав целую гусеницу.
Наводчик с «Т-34» тоже сплоховал с первым выстрелом, но быстро справился с собой, и второй бронебойный положил, как надо, пробивая башню одной из «троек» — те сгрудились, изнывая от желания угробить «унтерменша». Боекомплект немецкого танка не сдетонировал, но снаряд, разорвавшийся внутри…
— Так его! — вырвалось у Пасько.
Ему был хорошо виден встречный танковый бой — прямо перед лицом сквозила основательная пробоина. Кулак только так просунешь.
— Короткая!
Полсекунды промешкав, старшина затормозил. «БТ» качнулся, а орудие гулко выстрелило.
— Есть, командир! Подбили!
— А то!
Последний возглас Пасько едва расслышал, он в это время трогался с места, обходя груды раскаленного металла, чадившие противным синим дымом — бывшие «Праги». Один из чешских танков выглядел целым, но здоровенная вмятина на башне кое о чем говорила — при попадании клепки выскакивали вовнутрь, и поражали экипаж не хуже охотничьих жаканов.
— Михалыч! Развернись за «Ганомагом»! Дадим «тройке» поджопника!
— Бронебойного!
— Есть!
Вокруг порванного снарядами бронетранспортера лежали десятки тел в «фельдграу», и старшина пустил танк прямо по трупам, жалея, что не по живым — та жуткая картина с ранеными детьми, которых давили гусеницы «троек», останется в его памяти до самой смерти.
Развернувшись, Пасько увидел прямо перед собой свору «Т-III», добивавших «тридцатьчетверку». Советские танкисты уже не могли стрелять из пушки — башня была перекошена, но курсовой пулемет все еще частил, хоть и не приносил немцам никакого вреда. Еще один выстрел, довольно меткий, и немецкий снаряд вошел точно по месту стрелка-радиста.
Последняя или предпоследняя из «тридцатьчетверок» взяла левее, подставляя борт, но тут же выровнялась, избегая пары снарядов, и, стреляя на ходу, разогналась. Выпустив два осколочно-фугасных, «Т-34» замолчал — видимо, кончился боеприпас. Но скорость танк набрал приличную.
«Тройка» стала разворачиваться навстречу, и в этот-то момент советский мехвод и таранил немецкий танк. «Тридцатьчетверка» ударила передком в ведущее колесо, ломая его. Гусеница у «Т-III» слетела, а секундой спустя сам танк перекособочился, сползая правым бортом в промоину, и переворачиваясь набок.
— Огонь! — закричал Зеленый, и тут же выстрелил из пушки.
45-миллиметровый снаряд легко пробил днище немецкого танка, и тут же сполохи огня и дыма взметнулись со стороны башни.
— Готов! Бронебойный!
— Есть!
Башня «бэтушки» развернулась совсем чуть-чуть, и орудие рявкнуло снова, поражая соседнюю «тройку» в район двигателя. Сначала вспыхнули запасные канистры с бензином, заливая весь зад танка, а потом из решетки потянул чадный черный дым, выхлестнуло пламя. Готов!
Лишь теперь с уцелевших «Т-III» высмотрели угрозу, и сразу две башни развернулись к «БТ-7». Самый простой «ход» был задний — следовало энергично попятиться, уходя с линии огня, но это вовсе не обещало спасения.
— Михалыч!
— Держитесь! Стреляйте, и не промахивайтесь!
Старшина пустил танк вперед, на немецкие «тройки». Таранить он никого не собирался — таран мог повредить немецкий танк, но не уничтожить. То, что сделал экипаж «тридцатьчетверки», было скорее выплеском эмоций, чем трезвым тактическим решением. А в бою распускаться нельзя, надо сохранять сосредоточенность до самого конца — или до самой победы.
Наверное, немецкие танкисты обалдели, когда увидели несущийся на них легкий танк. Михалыч свернул так, что на линии огня оказалась всего лишь одна «тройка» — башня уже наводилась… Еще немного…
В последний момент старшина взял резко вправо, и немецкий снаряд прошелестел мимо. Зато Зеленый не сплоховал — выстрелил и попал в борт «тройке». Ее башня, будто по инерции, подвернула и снова выстрелила, но Пасько опять ушел, благословляя быстроту и маневренность «бэтушки».
Соседний «Т-III» чуть-чуть поспешил с выстрелом, и неуязвимый «Микки-Маус» увильнул, проносясь между двух немецких танков.
— Бронебойный! — рявкнул Зеленый.
— Кончились, тащ командир! — завопил заряжающий.
— Осколочным!
— Есть! Готово!
— Огонь!
«БТ-7» развернул башню назад и выстрелил. Больших бед натворить он не смог, но гусеницу одной из «троек» разбил. Тут же рядом рванул снаряд, да так, что «бэтушку» подбросило, и она секунду ехала на одной левой гусенице. Жалобно заскрежетав, опустилась на обе, и понеслась к лесу, петляя как заяц.
Уже на самой опушке немецкий снаряд все-таки догнал танк. Весь корпус вздрогнул от грохота. Разбитый двигатель смолк, и «бэтушка» по инерции закатилась в кусты.
Матерясь, старшина ногами откинул дверцу, и помог пролезть командиру. Зеленый был ранен, но, кажется, довольно легко — ногу зацепило, да сквозное в руку.
— Вылазь, вылазь, Леха! А заряжающий?
— Насмерть…
— Уходим тогда!
— Надо же… это… последние почести…
— Некогда, Леха! Иначе всем нам почести светят! Последние!
Выбравшись из танка, Пасько ухмыльнулся — к нему бежали Мирон, Пашка, Иван и Прохор.
— Товарищ старшина! Живы?
— Верткий я… Помогите танкисту. Уходим!
— Я про это обязательно напишу очерк! — горячо пообещал Гайдар, лихорадочно строча в блокноте. Кажется он забыл, что является сейчас представителем контрразведки и снова стал корреспондентом газеты. — Как только прорвемся к своим!
— А прорвемся? — с кривой улыбкой спросил Пасько.
— Обязательно! — заверил я старого вояку. — Мой отец всё досконально продумал!
— Ну, будем надеяться! — ответил старик. — Товарищ комиссар, там мои ребята…
— Ох, точно! — спохватился Гайдар. — Мы с вами засиделись, а там ваши подчиненные ждут своей очереди. К вам, товарищ старшина, претензий нет — вы можете быть свободны до определения командованием вашего нового места службы. На выходе стоит сержант, у него есть заявки от командиров подразделений.
— Я бы хотел служить вместе со своими ребятами! — попросил Игнат.
— Тут могут быть сложности… Вроде бы почти все заявки на несколько человек, но… — задумчиво ответил Гайдар. — Но где-то требуются специалисты — механики, техники, артиллеристы и так далее… А где-то простые пехотинцы. А у вас, товарищ старшина, в группе всех поровну, насколько я знаю…
— Да, это так! — понурился Пасько. — Есть танкисты, артиллеристы, стрелки…
— Ладно, ступайте, товарищ старшина! Сержант разберется!
Дед Игнат лихо отдал честь, повернулся через левое плечо и вышел из палатки строевым шагом.
— Могу поспорить, что он при царской власти офицером был! — неожиданно сказал Гайдар, глядя на задернувшийся за спиной старика входной полог палатки. — Причем в звании не ниже капитана!
— Вас это беспокоит, Аркадий Петрович? — спросил я, с уважением покосившись на писателя — надо же, раскусил Игната.
— В общем — нет! — пожал плечами Гайдар. — Он ведь добровольцем в Красную Армию пошел, из простого красноармейца всего за пару месяцев дослужился до старшины, имеет медаль «За отвагу»… Если даже в Гражданскую воевал на стороне беляков — сейчас встал вместе с нами против общего врага. Но на всякий случай надо за ним присматривать… Есть у меня одна идея, Игорь… Я подумаю над ней хорошенько, но чуть позже. Ты тоже можешь быть свободен! Спасибо за помощь!
— Обращайтесь, товарищ комиссар! — я тоже отдал честь и вышел из палатки, правда, не таким отточенным строевым шагом, как бывший полковник.
Пасько снаружи уже не было, и я поспешил к штабной палатке. А возле нее неожиданно наткнулся на прадеда, который явно поджидал меня.
— Привет, сынок! — радостно поздоровался Петр Дмитриевич. — Я на четверть часа освободился, пойдем поболтаем.
И буквально потащил меня к своему «месту для релаксаций». На этот раз возле ручья никого не было — все банно-прачечные мероприятия закончились, бойцы готовились к прорыву. А вот, кстати…
— Пап, а как идет подготовка? — спросил я, когда мы уселись на знакомом бревне.
— Присланного горючего и боеприпасов хватило на четверть боеспособных танков и половину мотопехоты. Они уже ушли на рубежи развертывания. Прорыв начнется в полдень. Остальные пойдут в пробитый коридор по мере снабжения. Увы, часть танков и автомобилей нуждается в мелком ремонте. Нам обещали подбросить запасные части, будем чинить. К сожалению одной ночи для доставки всего необходимого нам не хватило. Поэтому «воздушный мост» решили на день не разбирать. Мы и так уже обнаружили сове местоположение врагу — если до завтрашнего вечера мы отсюда не уйдем, нас прихлопнут. Вряд ли Клейст — он завяз в боях на левом берегу Днепра. А вот рокировать сюда с севера пару танковых и механизированных дивизий Гудериана за два дня немцы вполне могут!
Я только молча кивнул, подтверждая аналитические прикидки прадеда — он был совершенно прав — так оно в реальности много раз и было — немцы показали себя мастерами оперативного маневра.
— Пап, скорее всего немцы гораздо раньше прибытия «Быстроходного Гейнца» начнут обрабатывать этот район с воздуха! Наш лесной аэродром обнаружить несложно — подвесить на большой высоте парочку разведчиков и следить куда будут садиться ТБ-3. Снабжение осложнится многократно — «туберкулезы» — машины тихоходные. Днем и без прикрытия — просто находка для немецких истребителей.
— Кирпонос обещал прикрыть «воздушный мост» своими истребителями! — сказал Петр Дмитриевич, глядя на меня с явным одобрением — я своими «догадками» порадовал «отца».
— Но до наших аэродромов отсюда далеко — километров триста. Это почти на пределе боевого радиуса. Даже если истребители пришлют, то на барражирование в нашем районе или на бой у них будет минут десять! — сказал я.
— Правильно мыслишь, сынок, молодец! — похвалил прадед. И только сейчас я заметил (разведчик, блин!), что на петлицах Петра Дмитриевича четыре шпалы[4]. Интересно у кого из командиров окруженцев нашлись лишние?
— А немцы уже к полудню, оценив опасность, могут перебросить куда-нибудь на подходящую площадку в десятке километров отсюда двадцать бомберов и десяток истребителей.
— Точно! — кивнул полковник. — Молодец, сынок, всё точно по полочкам разложил. Мы к тому же выводу пришли! Я предложил Кирпоносу срочно перебросить на наш лесной аэродром полк истребителей. Раз уж наша взлетно-посадочная полоса смогла принять тяжелые бомбардировщики, то справится и с более легкими самолетами!
— Гм, прогрессивно придумали! — в свою очередь похвалил я. Действительно, иметь прямо под рукой полк собственных истребителей — отличная идея. — Вот только… боюсь, что исполнение этой светлой идеи может подвести: наверняка полк будет неполного состава, в лучшем случае полтора десятка машин. Да и каких машин? Нам бы новейшие «Яки», чтобы могли на равных биться с «мессерами», а пришлют «ишачки» старых модификаций с пулеметами ШКАС. Впрочем, кто его знает, как там оно будет?
Петр Дмитриевич нахмурился — сто процентов, что такие мысли посещали и его.
— Кирпонос очень, понимаешь, сынок, ОЧЕНЬ заинтересован в том, чтобы удар моей оперативной группы достиг успеха! Поэтому сделает всё возможное для обеспечения нашего удара! — сказал прадед, определенно пытаясь успокоить самого себя. — Истребители обещали прислать через час. Техников для обслуживания и необходимые для заправки и зарядки боеприпасами приспособления должны привести с минуты на минуту. Охрану и зенитное прикрытие обеспечиваем мы. Кстати, как тебе капитан Кудрявцев? Справляется с должностью коменданта аэродрома?
— Более чем, пап, более чем! Я собственными глазами видел, как четко функционировал конвейер приемки самолетов. Он выстроил такую грамотную систему логистики, что на разгрузку одного «туберкулеза» уходило всего минут двадцать!
— Ого, каких ты слов нахвататься успел! — усмехнулся полковник. — Система логистики, функционирование конвейера… Растешь, сын!
И Петр Дмитриевич обнял меня и неумело ткнулся губами куда-то в висок.
— Да и ты тоже, пап, не отстаешь! — хихикнул я. — Поздравляю с новым званием, тарщ полковник!
— Спасибо, сынок! — было видно, что мое полушуточное поздравление приятно прадеду. — Считаю, что заслужил!
— Конечно заслужил! — кивнул я. — Открою тебе страшную тайну: все, то есть реально ВСЕ без исключения военнослужащие из твоей группы относятся к тебя с огромным уважением! Так что… давай, двигайся к новому званию! А к концу войны сравним, кто из нас выше поднялся!
Петр Дмитриевич радостно рассмеялся и от души хлопнул меня по спине.
— Замётано, сынок! Глянем, дойдет ли у меня до звезд, а у тебя до «кубарей»[5]!
— Думаю, что на «кубарях» я не остановлюсь!
— Ладно, посмеялись, пора вернуться к делу… — посерьезнел полковник. — Я же тебя не просто так искал… В смысле, и просто так хотел поболтать… — прадед немного смутился. — Я хотел тебе ответственное задание получить! Видишь ли, сынок, немцы уже часа полтора как засуетились — в эфире такой шум стоит, кто-то открытым текстом шпарит. Хорошо бы узнать, что они говорят!
— Пап, так ведь ты говоришь по-немецки! Это ведь традиция нашей семьи! — удивился я.
— Конечно, сынок, говорю! — смущенно пожал плечами прадед. — Но сказывается отсутствие языковой практики — я там с пятого на десятое понимаю, уже очень быстро они слова произносят. А ты практически свободно говорил, верно?
— И в разведшколе еще подучил. Различаю на слух несколько диалектов. Могу имитировать саксонский и мекленбурский акценты! — похвастался я.
— Отлично! Тогда пойдем к рации! — полковник встал и отряхнул бриджи от кусочков коры. — Надо выяснить, чего немчура замышляет!
[1] Padre — отец (исп.)
[2] «Освещено» — Изучено и нанесено на карту расположение подразделений противника (армейский слэнг).
[3] Во время ВОВ А. П. Гайдар был военным корреспондентом газеты «Комсомольская правда».
[4] Четыре прямоугольника, в просторечии «шпалы» — знаки различия полковника.
[5] До 1943 года звезды, как знаки различия, носили в петлицах только генералы Красной Армии. А квадраты, в просторечии «кубари» — младший комсостав, до старшего лейтенанта включительно.