Глава 8

12 сентября 1941 года

День третий, вечер

Вороновка встретила нас привычным для временной военной стоянки беспорядком. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, уродливо вытянутые тени от редких уцелевших деревьев и покосившихся изб. Воздух, напоенный запахом дизельной гари, пыли и чего съедобного из полевых кухонь, показался после степи почти домашним. По улицам сновали красноармейцы, у замаскированных во дворах автомобилей гремели инструментами водители, из распахнутых окон доносились веселые голоса.

Мы подъехали к нашему дому на окраине села, Валуев заглушил мотор, и меня чуть не вырубило от чудовищного адреналинового «отката» — я с трудом открыл дверцу и буквально вывалился из кабины на утоптанную землю двора. Тело, пребывающее в жутком напряжении несколько последних дней, внезапно решило, без участия мозга, что оказалось в безопасности и просто отключило двигательные функции. Хуршед помог мне доковылять до колодца и присесть рядом с ним в тенёчке.

— Ну, наконец–то, дома, — устало произнес Валуев, вылезая из пикапа и с наслаждением потягиваясь так, что хрустнули кости. — Хосеб, Хуршед, остаетесь здесь. Приведите в порядок технику, оружие, себя. За пленными Ерке обещал конвой прислать. Игорь, снимай мундир, умывайся, и пойдем к твоему отцу на доклад. Вадим будет ждать нас в штабе через полчаса.

Я скинул китель прямо на землю и почувствовал невероятное облегчение. Словно стянул с себя грязную, липкую паутину. Затем освободился от сапог и бриджей. Тело понемногу начало работать, и я принялся доставать воду из колодца и с наслаждением поливать себя, стараясь смыть запах немецкого сукна и собственного пота.

Отмывшись, я зашел в хату и прямо на мокрую майку надел свой отстиранный вчера маскировочный комбинезон. Он казался невероятно легким и удобным после тесного мундира из плотной шерстяной ткани. Сунул в карманы «Браунинг» и запасной магазин к нему, «Парабеллум» и нож привычно повесил на пояс.

Валуев, уже переодевшийся, ждал меня у двери. Его лицо было серьезным и сосредоточенным.

Мы вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным, сказывалась близость осени. В Москве уже, наверное, дожди и всего плюс пятнадцать днем, а здесь, на юге, днем все еще жара, только к вечеру немного холодает.

Штабная изба гудела встретила нас тишиной. В горнице было накурено так, что сизый табачный дым висел под потолком густой пеленой. За большим столом, заваленном картами, сидели трое: полковник Глейман, его заместитель бригадный комиссар Попель и лейтенант Ерке.

Прадед курил, черкая что–то карандашом в блокноте, Попель пил чай из жестяной кружки, а Вадим чертил на чистом листе бумаги какую–то схему.

— Товарищ полковник, группа возвратилась с задания, — четко отрапортовал Валуев, останавливаясь у стола. — Уничтожено двенадцать вражеских солдат и мототехника, взято в плен два офицера. У нас потерь нет!

Глейман поднял голову. Его умные, усталые глаза внимательно оглядели нас, задержались на моем лице, потом переместились на Валуева.

— Добрый вечер, Петр! Игоряша, рад, что ты цел. Присаживайтесь! Сейчас лейтенант доложит про ваш сегодняшний анабазис. А вы дополните, если что.

— Объект — артиллерийский склад в заброшенной соляной шахте у разъезда №47 — обнаружен и обследован, — негромко, но четко начал Вадим.

Он говорил монотонно, словно заученный текст, но по мере рассказа голос его креп, наполнялся болью и гневом. Он подробно описал систему укреплений: три ряда колючей проволоки, траншеи полного профиля, дзоты с «МГ–34» через каждые пятьдесят метров, зенитные орудия «Флак–38» и «Флак–37» в капонирах, уходящую в штольню железнодорожную ветку.

— Объект фактически является крепостью, товарищ полковник, — заключил Вадим. — Лобовая атака силами даже всей нашей группы будет самоубийственной и бессмысленной. По моим оценкам, для захвата склада потребуется не менее полка пехоты при поддержке дивизиона тяжелых гаубиц и два часа времени. Потери составят приблизительно пятьдесят процентов личного состава.

— Подтверждаю, — мрачно добавил Валуев. — Подступы простреливаются многослойным перекрестным огнем, в том числе зенитными орудиями. Мертвых зон нет.

Глейман внимательно слушал, время от времени переспрашивая детали и делая пометки в блокноте. Попель поставил кружку на стол, и принялся за изучение нарисованной Ерке схемы оборонительных сооружений объекта, на которой Валуев сделал несколько дополнений.

— Хорошо, — наконец сказал полковник. — Отличная работа, товарищи. Сведения бесценные. Теперь мы знаем, что лбом эту стену не прошибить. Значит, будем искать другие пути.

И тут Ерке резко вскочил, с грохотом опрокинув табурет.

— Какие еще пути⁈ — его голос сорвался на крик. — Там наши люди! Пленные! Их используют как рабов, а потом расстреливают, как скот! Я видел это! Я видел, как хладнокровно убили моего товарища! Мы обязаны их освободить! Немедленно организовать рейд!

Глейман медленно поднял на него глаза. Взгляд у полковника был тяжелым.

— Сядь, лейтенант. И возьми себя в руки. Ты командир Красной Армии, а не истеричная барышня.

— Но товарищ полковник…

— Я сказал, сядь! — голос Глеймана загремел в горнице, как раскат грома. — Какой рейд? Какое освобождение? Ты сам только что доложил, что это крепость! Ты предлагаешь мне послать людей на верную смерть? Чтобы они полегли под пулеметами, даже не добравшись до проволоки?

— Но если провести артподготовку… У нас же примерно сотня орудий… — упорствовал Ерке.

— На каждое орудие сейчас приходится от половины до трех четвертей штатного боекомплекта — самолетами много снарядов не завезешь. А по твоим же словам там надо стрелять чуть ли не час. А на это потребуется три–четыре боекомплекта.

— Но мы должны попытаться! — в голосе Ерке звучала отчаянная мольба. — Мы не можем бросить своих!

— Мы никого не бросаем! — в разговор вмешался Попель, его спокойный, глубокий бас после крика Глеймана прозвучал особенно внушительно. — Но бросаться очертя голову — это не подвиг, а глупость. Штаб фронта уже принял решение. Сегодня ночью по складу будет нанесен авиационный удар силами дальней бомбардировочной авиации.

Валуев пожал плечами и сказал:

— Товарищ бригадный комиссар, это бесполезно — подземный склад не пострадает. А на разрушенные наземные сооружения немцы пригонят несколько сотен наших же пленных, и те за два дня расчистят любые завалы. Зенитки при налёте собьют половину бомбардировщиков.

— Это решение командующего фронтом генерала Кирпоноса! — холодно парировал Попель. — «ТБ–3» и «ДБ–3Ф» постараются заблокировать вход в штольню. Даже временный простой склада может нам помочь. А чтобы не допустить быстрой расчистки, мобильные отряды группы Глеймана будут действовать на коммуникациях, ведущих к складу, устраивать засады, уничтожать живую силу и технику. Это единственный разумный план.

Наступила тягостная пауза. Ерке стоял, опустив голову. Было видно, что каждое слово командиров било его наотмашь. Он был сломлен.

— Вопросов больше нет? — спросил Глейман. — Тогда свободны. Отдохните, ребята. Вы это заслужили.

Мы молча вышли из горницы на крыльцо. Вечерний воздух показался мне невероятно свежим после удушливой атмосферы штаба. Ерке, не прощаясь, побрел куда–то в сторону, сгорбившись, словно неся на плечах невидимый груз.

— Жестокое решение, — тихо сказал я Валуеву.

— Это война, пионер. Здесь не до сантиментов. Полковник прав. Нельзя посылать людей на убой. Нужно действовать тоньше. Ну, ты идешь домой?

— Прогуляюсь, чтобы дух перевести, — ответил я.

Петя хлопнул меня по плечу и ушел. Я вышел на огород, глядя как на небе появляются первые звезды.

И тут над головой с ревом пронеслось нечто темное и огромное. Я непроизвольно пригнулся и тут же услышал из черной тени у калитки короткий добродушный смешок.

— Неужели наш герой испугался? — из тени возник знакомый силуэт в комиссарской форме.

— Аркадий Петрович? — выдохнул я. — А что это было?

— Самолет! — ответил Гайдар и снова тихо рассмеялся. — Ты не узнал? Это «ТБ–3». С наступлением темноты начинает работать аэродром «Степной». Прошлой ночью почти тридцать бортов приняли. Нам привезли топливо, боеприпасы, продукты. Летчики добрались без потерь — в воздухе было спокойно. Видимо, хорошо наши бомбардировщики накануне фрицам врезали — самолетов противника почти не видно.

— А как «туберкулёз» умудрился так тихо подкрасться? — удивился я. — Я его услышал, только когда он прямо надо мной пролетел!

— Так они теперь снижаются километрах в пяти отсюда и к Вороновке идут на бреющем. Там Кудрявцев организовал ложный аэродром, где зажигает много больших костров. «ТБ-3» хорошо видят этот ориентир и от него отворачивают к нам. А здесь полосу фарами грузовиков подсвечивают. Говорят, что так безопасней. Как сам? Слышал, что разведка прошла удачно. Но были сложности. Расскажешь?

— Конечно, Аркадий Петрович! Наши сегодняшние мытарства достойны того, чтобы запечатлеть их для потомков.

И я рассказал ему всё. Про неприступную «крепость», про овраг, полный расстрелянных красноармейцев, про хладнокровную казнь на моих глазах. Говорил тихо, сжав кулаки, и снова чувствовал во рту противный, сладковатый привкус ненависти и бессилия.

Гайдар слушал, не перебивая, только его лицо становилось все суровее и суровее.

— Да, — сказал он, когда я иссяк. — Это обязательно надо записать. Чтобы все узнали. И чтобы навсегда запомнили.

— Надеюсь, Аркадий Петрович, что вы напишите очерк и опубликуете его в «Комсомольской правде», — сказал я. — Пусть наши граждане узнают, что творят эти нелюди. Пусть каждый красноармеец, каждый рабочий в тылу знает, с кем мы воюем.

Он посмотрел на меня своими добрыми глазами детского писателя.

— Напишу, Игорь. Обязательно напишу. Это мой долг.

Он кивнул мне и медленно пошел вдоль улицы, глубоко задумавшись. Я же, почувствовав усталость, поплелся к своей избе.

В горнице пахло едой. Альбиков принес из полевой кухни котелки с дымящимся супом — густой, наваристой болтушкой из горохового концентрата с кусками тушенки. Мы молча ели, сидя на лавках вокруг стола, запивая горячее варево остывшим чаем. Еда была простой, но после сухомятки и нервотрепки она показалась мне пиром богов.

Потом я взял полотенце, драное стеганое одеяло, прихватил из хозяйских запасов кусочек мыла и вышел во двор, к колодцу. Пользуясь темнотой, разделся догола и постирал трусы с майкой. Затем тщательно и неторопливо намылился и окатил себя ледяной водой. Вода обжигала кожу, но холод был живительным, возвращающим к жизни.

Завернувшись в одеяло, я вернулся в избу, и почти без сил рухнул на широкую лавку у окна. Снаружи слышались приглушенные голоса, позвякивали инструменты — Алькорта и Альбиков проводили техосблуживание «вверенной матчасти». Я закрыл глаза и почти мгновенно провалился в тяжелый, беспросветный сон.

Меня разбудил чей–то осторожный толчок в плечо.

— Игорь! Эй, mozo, просыпайся!

Я открыл глаза. В горнице горела керосиновая лампа, отбрасывая на стены причудливые тени. Надо мной склонился Алькорта.

— Вставай. Тут к тебе визитер. Я не хотел будить, спал ты мало, но verdadero macho визит дамы не пропускает.

Я сел на лавке, с трудом соображая, где я и что происходит. В дверях, залитая мягким светом лампы, стояла Марина. Моя Марина. В своей скромной медицинской форме, с уставшим, но таким прекрасным лицом, с корзинкой в руках, из которой торчали горлышко бутылки и какой–то сверток.

— Игорь… — тихо сказала она. — Я не вовремя?

— Нет, что ты… — я окончательно проснулся и встал, кутаясь в одеяло. — Ты всегда вовремя.

— Мы, пожалуй, пойдем… проверим посты, — сказал Валуев.

— Да, да, проверим, — подхватил Хуршед, закидывая на плечо ремень винтовки.

— Я с вами! — подмигнув мне, добавил Хосеб.

Через мгновение горница опустела. Мы остались одни. Марина медленно поставила корзинку на стол и вдруг стремительно бросилась ко мне и обняла. Девушка прижалась ко мне всем телом, запрокинула голову, и ее губы нашли мои. Поцелуй был долгим, жадным, соленым от слез и сладким от долгожданной встречи.

— Я так боялась за тебя, — прошептала она, отрываясь. — Говорили, что вы побывали в аду.

— Побывали, — коротко ответил я, снова целуя ее. — И даже несколько раз. Но вернулись.

Ее руки проскользнули под одеяло и начали гладить меня по голой спине. Потом одна из них опустилась ниже, легла на мою ягодицу, и я почувствовал, как тело мгновенно отозвалось на это прикосновение горячей волной. Я спал нагишом и Марина сразу увидела мое «приподнятое состояние». Судорожно всхлипнув, она начала торопливо расстегивать свою гимнастерку, запуталась в пуговицах, сморщилась от досады, но потом просто задрала юбку, под которой ничего не было, и сама потянула меня вниз.

Мы рухнули на лавку, и я вошел в нее почти без усилий, одним стремительным движением. Она уже была влажной и очень горячей, изнывающей от желания. Марина тихо ойкнула, и вцепилась пальцами в плечи, обвивая ногами мою спину. Ее тело вздрагивало и извивалось подо мной, она металась, стонала, кусала меня за губы, за шею, что–то шептала на ухо — бессвязные, страстные слова. Она словно пыталась заглушить боль войны этой животной, первобытной страстью, выжечь память о смерти огнем жизни.

Девушка кончила несколько раз подряд, впиваясь в меня ногтями. А потом затихла, мокрая от пота, растрепанная, прерывисто и часто дыша. Мы лежали, сплетясь, на узкой лавке. Бешеный гул в крови понемногу стихал, сменяясь сладкой, ленивой истомой. Отодвинуться не было сил, да и не хотелось. Я чувствовал мелкую дрожь ее тела, влажную кожу ее бедер, вдыхал запах ее волос. Давно мне не было так хорошо.

— Стыдно признаться, но мне всё это очень понравилось, — Марина провела пальцем по моей щеке, и я вздрогнул. — С ума сойти, как это сладко и одновременно страшно. Теперь я знаю, что испытывают женщины от близости с любимым мужчиной.

— Ты, похоже, вошла во вкус, — пошутил я.

Она тихо рассмеялась, и это был самый лучший звук за весь этот бесконечный, проклятый день. Смех, который стирал треск пулеметов и хриплые крики умирающих. Он был здесь и сейчас, и он был настоящим.

Наконец, не без сожаления, я приподнялся и нащупал на полу свое одеяло. Воздух в горнице показался ледяным после тепла наших тел. Я встал и бережно накрыл девушку.

— Лежи, не двигайся, отдыхай.

— А ты куда? — в ее голосе послышалась мгновенная тревога, и это приятно кольнуло меня в сердце. Она уже боялась меня потерять.

— Я… никуда. Просто оденусь, а то холодно.

Я натянул бриджи и накинул на плечи немецкий мундир — единственные сухие вещи в моем «походном гардеробе».

— Ой, мне тоже надо встать! — вскинулась Марина. — Там же твои товарищи…

— Товарищи подождут! Они еще… не все посты проверили, — усмехнулся я.

— А я тебе гостинцев принесла! — Марина, закутанная в одеяло, подошла к столу и начала вынимать из корзинки припасенное угощение.

На свет появилась бутылка темного стекла, небольшой каравай черного хлеба, круто посоленное сало и два яблока, сморщенных, явно спасенных из какого-то чужого сада. Я взял бутылку и посмотрел на этикетку.

— Ого, «Мускат белый Красного камня». Крымское вино! Откуда такое богатство? — удивился я.

— А это мне сегодня ухажёр подарил, — она улыбнулась. — Один из летчиков-истребителей, которые нас прикрывают. Имя у него странное, как в детской книжке — Тимур. Но ты не подумай, я ему ничего не обещала, — она покраснела и отвела взгляд, — мы просто поболтали.

— Кажется, я видел этого летчика, — снова усмехнулся я. — Его зовут Тимур Фрунзе. Один из лучших истребителей ВВС Красной Армии. Сын знаменитого командарма Гражданской войны — Михаила Фрунзе. Думаю, что ничего постыдного он тебе не предложит.

— Вот как, — Марина облегченно выдохнула. Видимо подсознательно ожидала сцену ревности. — Тогда садись к столу и поешь. Я старалась, собирала всё самое вкусное. Ты, наверное, целый день ничего не ел.

Я достал нож, порезал хлеб и сало, четвертовал яблоки. Вино открывать не стал — сейчас мне не хотелось дурмана. Соорудив простенький бутерброд, я с наслаждением впился зубами в соленую мякоть. И этот полузабытый вкус, ржаного хлеба и деревенского сала с чесночком, показался мне вторым чудом за вечер.

Марина сидела напротив, подставив ладонь под щеку, и смотрела на меня с умилением. Я сделал еще один бутер и протянул ей.

— Я не буду. Это всё для тебя, — мотнула головой девушка.

— Марина, — я посмотрел на нее предельно серьезно. — Или мы делим пополам, или я сейчас все это выброшу в окно. Я не буду жрать один.

Она вздохнула, сдалась и принялась за еду. Мы сидели рядом и наслаждались почти домашним уютом.

— Игорь, — тихо произнесла Марина, когда мы закончили поздний ужин, подобрав всё до крошки. — Я слышала, что ты постоянно лезешь прямо в логово немцев. Вот в этой жуткой форме, — она ткнула пальчиком в воротник мундира, — на которую мне и смотреть-то страшно. Я видела Вадима… он как будто не в себе. Что там с вами произошло?

Я неторопливо доел последнюю четвертинку яблока. И рассказал. Всё. Про разгромленный немецкий аэродром. Про егерей в ночном лесу. Про хохочущих эсэсовцев и овладевшую мною животную ярость. Про Колю Семенова, его огромные глаза на исхудавшем лице и его предсмертный хрип. Про то, как фельдфебель равнодушно приказал его пристрелить, и как ефрейтор буднично выполнил приказ. И как потом мы косили из пулеметов мотоциклистов.

Она слушала, не перебивая, лишь сжимая в руках край одеяла так, что костяшки пальцев побелели. Когда я закончил, по ее лицу текли слезы, но она даже не пыталась их вытереть.

— Это… это чудовищно. И после этого… ты еще можешь? — она с трудом выговорила, кивнув в сторону лавки. — После этого… вообще что-либо чувствовать?

Я встал, обошел стол, опустился перед ней на колени и взял ее руки. Они были ледяными.

— Именно после этого, Марина. Именно поэтому. Потому что они хотят отнять у нас всё. Не только жизнь. Они хотят отнять у нас чувства. Любовь. Нежность. Желание. Хотят превратить нас в таких же бездушных чудовищ, как они сами. И самый страшный проигрыш — это позволить им это сделать. Цепляться за жизнь — это мало. Надо цепляться за то, ради чего она стоит. За то, что делает нас людьми.

Она смотрела на меня, и ужас в ее глазах медленно уступал место чему-то другому — пониманию, печали и нежности. Она притянула мое лицо к себе и поцеловала в лоб.

— Ты совсем не похож на мальчишку, Игорь. Совсем.

— Война быстро старит, — горько усмехнулся я.

— Нет. Это не старость. Это… мудрость. Какая-то древняя, не от мира сего. Как будто тебе не семнадцать, а сто лет.

«Почти угадала», — подумал я.

В сенях хлопнула дверь, послышались голоса и тяжелые шаги. Мои товарищи вернулись на ночлег. Наше уединение подходило к концу.

— Игорь, вы там… э-э-э… закончили? — не входя в горницу, спросил Алькорта.

— Подождите две минуты, парни! — попросил я.

— Да, мне уже пора идти. Дежурство. Раненых много, — Марина вздохнула, сбросила одеяло и начала быстро поправлять одежду. Ее лицо было серьезным и печальным. Я бережно помог ей застегнуть пуговицы на гимнастерке. Мы поцеловались, но уже без дикой страсти — спокойно и нежно. Она поправила волосы, машинально подхватила со стола пустую корзинку и подошла к двери.

— Игорь?

— Да, милая?

— Цепляйся. Держись за это. За нас. И, пожалуйста, возвращайся живым. Обещай!

— Обещаю, — кивнул я.

Она ушла. Я остался один в опустевшей и тихой горнице, но впервые за этот долгий день в груди были не только боль и ярость. Там теплился маленький, но очень живучий огонек. Теперь мне было ради кого жить.