Глава 7

12 сентября 1941 года

День третий, полдень

— Мыши! Проклятые полевые грызуны лезут отовсюду. Одна только что шныряла в кузове! — громко пожаловался Алькорта, высовывая голову из–под тента пикапа.

Степь, разогретая южным солнышком, дышала раскаленным воздухом. Пыль, поднятая колесами, медленно оседала на пожухлую траву и колючие кусты репейника, стоявшие вдоль дороги неподвижно, словно вырезанные из жести. Мы ехали на юг, к Вороновке, оставив за спиной «неприступную крепость». Я сидел в кабине «Ситроена» рядом с Валуевым, и пытался не уснуть — пошли уже вторые сутки без нормального отдыха. Лицо Пети тоже было осунувшимся от усталости и нервного перенапряжения, но глаза внимательно глядели на дорогу. Мы двигались быстро, но не на пределе скорости — Алькорта посоветовал не перегревать движки.

— Слушай, Петь, а ведь приём у наших бойцов, когда мы на них напоремся, будет весёлый, — почти через час пути сообразил я. — Мы в немецком обмундировании, на немецких машинах. Любой наш патруль, недолго думая, откроет огонь. Надо запросить у Глеймана пароли и условные сигналы для своих.

— Ты думаешь, пионер, мы до этого не додумались? — усмехнулся сержант. — Пока ты к «фрицам» в пасть лазил, Хосеб успел с несколькими абонентами пообщаться, в том числе и с твоим отцом. Сегодняшний, самый свежий пароль — «Весна». Отзыв — «Гроза».

— Интересное сочетание слов! — хмыкнул я. — Кто–то вспомнил строчку из стихотворения «Люблю грозу в начале мая»?

Валуев просто кивнул, не отрывая глаз от дороги. Сзади снова высунулся Алькорта, его лицо, покрытое капельками пота, было мрачным и сосредоточенным. Он пару минут вслушивался в гул мотора, а потом крикнул сержанту:

— Петя, найди подходящее местечко и остановись! Надо дать двигателям остыть.

Мы проехали еще километра полтора, и только когда дорога нырнула в ложбину, Валуев остановил пикап.

— Хосеб, проверь мотор! — велел Петя, вылезая из кабины. — Хуршед, поднимись на холмик.

Пока Алькорта ковырялся под капотом, к нам подошел Ерке. Он уже перестал быть похожим на свежего покойника, немного порозовел, но в глазах по–прежнему стояла тоска. С ним за компанию пришел Артамонов.

— Чего стоим, кого ждем? — спросил Вадим.

— Сержант Алькорта проверяет состояние вверенной ему матчасти, — ответил Валуев очень серьезным тоном, но по пляшущим в его глазах искоркам можно было догадаться, что Петя так шутит. — Потом и ваш грузовик проверит.

— Нам надо подумать, что сделать, чтобы нас свои по ошибке не порешили! — сказал я. — Пока мы в таком подозрительном виде до них доедем, чтобы пароль сказать, нас десять раз изрешетят.

— Дело говоришь, — кивнул Петр. — Надо придумать какой–нибудь знак для быстрого опознавания, отчетливо видимый издалека.

— Жаль, что красный флаг на машину поставить нельзя! — сказал Ерке. — Тут ведь и немецкие патрули шныряют. А это был бы лучший сигнал для своих. Когда мы месяц назад на трофейном «Мерседесе» к своим прорывались, наш старший, майор Гаврилов, велел флаг на крышу прикрепить и всем дружно петь «Интернационал». Встречающие настолько оторопели, что ни единого выстрела не сделали.

Я представил себе эту картину в красках и тоже немного обалдел от креативности задумки неизвестного мне майора. «Интернационал» сейчас являлся гимном Советского Союза, а привычный для меня гимн на стихи Михалкова с музыкой Александрова будет создан лишь в 1943 году по приказу Сталина.

Валуев хмыкнул, снял пилотку и вытер рукавом лоб.

— Алькорта, свяжись с ПВД! — приказал он вернувшемуся после проверки «Опеля» Хосебу. — Уточни обстановку в районе Вороновки.

Хосеб полез в кузов пикапа, развернул рацию и через несколько минут доложил:

— Связь со штабом Глеймана есть. В самом селе и на его ближних подступах пока тихо. А вот местность к северо–востоку от Вороновки кишит и нашими, и немецкими группами. Немцы бросили на ликвидацию прорыва всё, что под руку подвернулось — от полевой жандармерии до тыловых ремонтных бригад. Разрозненные вражеские подразделения перемещаются хаотично, пытаясь парировать действия наших рейдовых отрядов. Столкновения происходят каждые полчаса.

— Получается, нам словно по минному полю ехать придется, — мрачно сказал Валуев.

— А если вместо красного, вывесить белый флаг? — спросил я. — И поедем, как парламентёры. Тогда хотя бы в нас не будут стрелять с дальних дистанций, дадут подойти для разговора.

Все замолчали, переваривая это предложение. Оно было разумным, но возникала одна проблема.

— А где мы возьмём что–то белое? — развел руками Валуев. — Если только с кого–нибудь майку снять. Но так они уже не очень белые… Вряд ли сгодятся для флага.

— Товарищи, а у пленных немцев… у оберста… в чемодане лежат шелковые панталоны. Я их, когда вещи перетряхивал, видел… — смущенно сказал Артамонов. — Они ярко–белого цвета, как снег в январе.

Мы переглянулись. Вадим скептически хмыкнул.

— Группа бойцов Красной Армии с немецкими подштанниками на палке — это позорище на весь фронт.

— Зато живыми будем, — парировал я. — Хорошая идея, Витя. Молодец, умеешь мыслить нестандартно.

После недолгого, но эмоционального обсуждения, в котором особенно яростно против использования «сраного тряпья» выступал Ерке, здравый смысл победил. Артамонов полез в немецкий чемодан и достал ослепительно белые панталоны, из тончайшего батиста, с шелковыми оборочками.

— Вот урод, — с отвращением проворчал я, разглядывая деликатный предмет гардероба. — Тут, блин, война идет, а он в кружевных труселях щеголяет.

Через пять минут блестящий образец тевтонского нижнего белья был привязан к длинному, срубленному на окраине небольшой рощицы стволику молодого деревца. Панталоны горделиво развевались на горячем степном ветру, вызывая у всей группы приступы сдержанного смеха. Даже хмурый Ерке не выдержал и криво улыбнулся.

— Ну что, поедем, как дамы под зонтиком? — весело сказал Валуев, водружая импровизированный флаг на крышу «Ситроена».

— Только смотрите, не зацепитесь подштанниками за кусты! — с сарказмом ответил Вадим.

Мы снова тронулись в путь, «украшенные» совершенно сюрреалистическим атрибутом. Двигались осторожнее, постоянно обозревая горизонт. Хуршед, приподняв брезент тента, неотрывно смотрел в бинокль во все стороны.

Проехали километров десять. Места были идеальные для засады — глубокие балки, поросшие кустарником, и перелески. Нервы натянулись до предела.

И угроза не заставила себя ждать.

Мы как раз поднимались на пологий увал, как Хуршед резко постучал кулаком по крыше кабины.

— Слева за холмами столб пыли! — донесся его громкий голос.

Оба грузовика резко замерли и заглушили двигатели. Мы вышли из машин и затаили дыхание, вслушиваясь. Сквозь свист ветра доносился нарастающий гул — явно не одного мотора.

— Колонна техники приближается с юго–востока, не менее двух единиц, — уточнил Хуршед, глядя в бинокль на потенциальную опасность. — Идут наперерез. Вижу… танки. Два. И грузовик. Один… нет, два грузовика.

Сердце упало. Немцы? Или свои? Увидят ли они в поднятой пыли импровизированный белый флаг?

— К бою! — тихо скомандовал Валуев, вытаскивая из кабины «Ситроена» автомат «ППД». — Рассредоточиться! Хуршед, на холм, наблюдай! Пулеметчики, к нему! Без команды огонь не открывать!

Все бросились выполнять приказ. Хуршед, сняв с предохранителя свою «мосинку», побежал к невысокому кургану справа от дороги. Сухов, Верещагин и Алькорта последовали за ним.

А я, подхватив оставленный бинокль, влез прямо на крышу кабины пикапа. То, что я увидел, заставило радостно улыбнуться: с юга, из–за гряды холмов, выкатывались два советских танка «БТ–5». Их характерные силуэты с цилиндрическими башнями и наклонной лобовой броней хорошо опознавались на любой дистанции. За ними, подпрыгивая на дорожных колдобинах, неслись две полуторки, в кузовах которых торчали головы и плечи бойцов.

— Свои! — заорал я.

— Вижу, — настороженно ответил Валуев. — Как бы они по нам не врезали из всех стволов.

Он был прав. Танки, не снижая скорости, начали разворачиваться в линию. Их башни повернулись в нашу сторону, орудия нацелились на наши грузовики.

— Флаг! Маши флагом! — заорал мне Валуев.

Но было уже поздно. Сначала я увидел яркие вспышки выстрелов танковых пушек, потом — белые дымки у дула, и лишь через пару секунд донесся резкий, двойной хлопок. Снаряды пронеслись над нами с воющим звуком и разорвались метрах в пятидесяти позади, подняв два невысоких султана земли и дыма. Фугасное действие у снарядов «сорокапяток» было слабенькое, но если бы они попали точно в цель, от нас бы мокрого места не осталось.

— Все в укрытие! Не стрелять в ответ! — громко и четко прокричал Валуев.

Вторая пара снарядов легла близким недолётом, несколько осколков со свистом пролетели у меня над головой, заставив пригнуться. Я в отчаянии выдернул из крепления шест с панталонами фон Штайнера и начал что есть мочи размахивать им из стороны в сторону, подпрыгивая и крича что–то бессвязное. Белая ткань хлопала на ветру, как парус.

Третьего залпа, к счастью, не последовало. Видимо, меня наконец–то заметили. Танки снизили скорость, но не остановились. Из башни головного «БТ–5» высунулся командир в черном комбинезоне и шлемофоне. Он, жестикулируя, что–то кричал в сторону «полуторок». Повинуясь его команде, грузовики выехали вперед и подъехали к нам на пятьдесят метров.

— Игорь, слезай! — услышал я голос Валуева. — Сейчас как дадут очередь из пулемёта, и поминай, как звали.

Но я продолжал стоять во весь рост на кабине «Ситроена», размахивая «белым флагом». Бойцы спешились и развернулись цепью. Пехотинцы приближались к нам неторопливо, держа оружие наизготовку.

Пётр, отложив «ППД», осторожно поднялся во весь рост из–за капота «Ситроена» и пошел им навстречу, подняв руки вверх. Я последовал за ним, не выпуская из рук смехотворный аксессуар. Расстояние между нами медленно сокращалось. Я уже различал лица красноармейцев — усталые, запыленные, напряженные. Винтовки «Мосина» и ручные пулемёты «ДП–27» были направлены точно на нас.

— Стой! Кто такие? — раздался хриплый окрик красноармейца с обветренным, обожженным солнцем лицом, на котором выделялись седые усы.

— Свои! — громко и четко ответил Валуев, останавливаясь. — Пароль: «Весна»!

Бойцы переглянулись.

— Отзыв: «Фреза»! — наконец крикнул тот же красноармеец, но ствол своей винтовки не опустил.

— Не «Фреза», а «Гроза», — поправил его Валуев. — Я командир группы разведчиков сержант Петр Валуев. Зови командира!

— Я и есть командир седьмого сводного отряда, старшина Пасько, — сказал седой боец, опустив оружие. Но остальные красноармейцы продолжали держать нас на прицеле. — Что это за цирк? Почему вы в немецкой форме?

— Игнат Михалыч, ты меня не узнал? — спросил я, снимая фуражку. — Богатым буду.

— Игорь, ты? Не признал сразу, — Пасько махнул своим бойцам рукой и они наконец–то перестали сверлить нас глазами и опустили винтовки и пулеметы. — А что вы тут делаете?

Это действительно был Игнат Михайлович Пасько, не взирая на свои 64 года, поступивший в Красную Армию добровольцем. И за три месяца дослужившийся от рядового красноармейца до старшины. Только я знал, что его настоящее имя — Игнат Павленко и он бывший полковник Императорской Армии России.

— Мы выполняли специальное задание командования в тылу врага, поэтому надели эту форму. А большего вам знать не положено! — отчеканил Валуев.

— Прощу прощения, что стреляли по вам — увидели немецкие грузовики, и подумали, что вы фрицы, — извинился Пасько.

— Спасибо, что не попали, — сказал Валуев. — Как дорога до Вороновки? Немцы встречаются?

— Местность крайне неспокойная. Постоянно будьте настороже. После нашего прорыва весь вражеский тыл перебаламучен, тут настоящая каша — всё вперемешку! — Сказал старшина. — У нашего отряда уже три стычки с утра случились. Час назад видели небольшую колонну немцев на мотоциклах. Мы их обстреляли, но им удалось сбежать.

Я подошел к деду Игнату и крепко пожал его руку.

— Секретное задание, значит? — усмехнулся старик. — Судя по слою пыли на машинах, вы далеко забрались.

— Проверяли информацию о складе боеприпасов у железнодорожного разъезда, — нагнувшись к самому уху старшины, сообщил я.

— Это не рядом с соляной шахтой? — вдруг спросил старик.

— Ты угадал или знал? — удивился я.

— Предположил… — усмехнулся дед Игнат. — Место там больно удобное для размещения такого объекта — глубокие выработки с твердой сухой породой, железная дорога рядом. Ну и как, разведали?

— Немцы там настоящий укрепрайон обустроили. Лобовой атакой не взять, — пожаловался я. — Уничтожить склад почти невозможно.

— Есть у меня одна уловка, чтобы это провернуть… — задумчиво сказал старик. — Я, знаешь ли, в молодости на этой шахте работал. В начале века… Годков сорок назад.

— Неужели с кайлом породу рубил? — снова удивился я. Как-то не сочеталось пролетарское происхождение и высокое звание полковника Русской Армии.

— Нет, учетчиком был, — махнул рукой Пасько–Павленко. — Но местность хорошо знаю. Давай так: если нас фронтовая судьба не разведёт, я к тебе завтра утром загляну. Вы же в Вороновке квартируете?

— Да, в Вороновке. Договорились, буду тебя ждать! — мы обменялись рукопожатием и разошлись.

Поблагодарив бойцов за «теплый прием», и, забравшись в свои машины, мы тронулись в путь. Командир головного «БТ–5» помахал нам рукой, когда мы проезжали мимо них, сверкнув улыбкой на закопчённом лице и я узнал в нем Мирона, паренька, шедшего с Пасько в одной группе при выходе из окружения.

Солнце начало ощутимо клониться к западу. Белые панталоны оберста фон Штайнера, привязанные к шесту на крыше «Ситроена», бессильно повисли — ветер стих, и знойный воздух стал густым и неподвижным, как сироп. Мы двигались медленно и предельно осторожно — часто делая остановки, во время которых Альбиков забирался на холмики и оглядывал окрестности в бинокль.

По нашим прикидкам до Вороновки оставалось всего километров двадцать, но «дорожные приключения» не закончились — с крыши кабины раздались три быстрых удара. Сигнал тревоги от Хуршеда. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой силой, качая в кровь адреналин. Усталость как рукой сняло.

— Что там? — спросил Валуев, остановив пикап, следом встал и «Опель–Блитц».

— С запада кто–то едет! Но не машины… — донесся сверху приглушенный, но четкий голос Хуршеда. — Мотоциклы! Много!

Валуев заглушил мотор «Ситроена». В наступившей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием остывающего металла, сначала ничего не было слышно. Но через несколько секунд до нас донесся нарастающий, трескучий гул — словно рассерженный рой гигантских шершней приближался с большой скоростью.

— К бою! — скомандовал Валуев, выскакивая из кабины. — Хуршед, сколько их?

Альбиков, взобравшись на кабину, приложил к глазам бинокль.

— Восемь единиц, — доложил он ледяным, бесстрастным голосом. — Четыре с колясками. Дистанция — километр. Едут прямо сюда. Скорость высокая.

— Видят нас? — уточнил Валуев.

— Пока нет. Дорога делает поворот. Но через минуту будут здесь.

— Готовим засаду, — приказал Валуев. — Сухов, Верещагин — пулеметы в тот овражек, справа! Альбиков, Алькорта, вы налево, в кусты! Остальным укрыться за машинами! Игорь… — он обернулся ко мне, и на его лице появилось виноватое выражение. — Ты снова в главной роли. Встречай гостей.

Я спокойно кивнул. Деваться было некуда — наши автомобили стояли на открытом месте, спрятать их было невозможно. Оставалось снова блефовать. Мне опять придется ломать комедию перед вражинами. Рука привычным движением проверила лежавший в кармане бриджей «Браунинг Хай Пауэр». Пальцы нащупали предохранитель и опустили рычажок вниз.

Пулеметчики с двумя «МГ–34» бесшумно заняли позицию в неглубоком овражке. Хуршед и Алькорта спрятались в кустах, совершенно растворившись среди пыльных веток. Мы с Петей остались стоять у «Ситроена», стараясь принять вид уставших немецких солдат.

Жужжание моторов нарастало, превращаясь в оглушительный рев. Из–за поворота, подняв тучи пыли, выскочила мотоциклетная колонна. Да, их было восемь. Четыре одиночных мотоцикла «БМВ R–75» и четыре с колясками. Немцы ехали быстро, как–то нервно оглядываясь по сторонам. Увидев нас, водитель головного мотоцикла притормозил, но, опознав «своих», подъехал поближе.

Мое сердце бешено колотилось, но разум, как и раньше, холодно анализировал детали. Я быстро пробежался взглядом по технике и обнаружил интересный факт: ни на одной коляске не стоял пулемет. Все мотоциклисты были вооружены только винтовками «Маузер–98к», причем заткнутыми в длинные брезентовые кобуры поперек рамы.

Немцы не проявляли агрессии, лишь с любопытством разглядывали обвисшую на шесте тряпку непонятного для них назначения. Из коляски головного мотоцикла неспешно вылез ефрейтор — коренастый, рыжеватый парень с совершенно серым от пыли лицом. Он снял защитные очки, протер их грязным рукавом и, явно ничего не подозревая, громко, с явным раздражением в голосе, бросил мне:

— Наконец–то встретили своих! Гутен абенд, герр лейтенант! Вы не поверите, какой сегодня сумасшедший день!

Я сделал несколько шагов ему навстречу, стараясь не перекрывать Пете сектор стрельбы.

— День и правда не задался, ефрейтор, — ответил я с наигранной усталостью в голосе. — Что случилось?

— Эти проклятые русские! — ефрейтор раздраженно махнул рукой в сторону бескрайней степи. — Они повсюду! Мы целый день только и делаем, что, как угорелые, драпаем от их многочисленных отрядов. И ведь на чем они катаются по нашему тылу, вы не поверите!

Он сделал драматическую паузу, явно наслаждаясь вниманием офицера.

— На танках, герр лейтенант! На танках! Представляете? Огромные стаи диверсантов разъезжают на тяжелых танках, как у себя дома и творят, что хотят! Полтора часа назад мы с трудом унесли ноги от одного такого отряда. Так они гнались за нами километров пять, почти не уступая в скорости! Чудом спаслись.

— Гнались за мотоциклами на танках? — я поднял бровь, изображая вежливое недоверие. — Вы уверены, ефрейтор? Может, вам просто показалось? Или перегрелись на солнце?

— Клянусь, герр лейтенант! — ефрейтор был искренне возмущен моим скепсисом. — Наш полк утром выдернули из–под Киева и бросили сюда. Похоже, что командование в панике, использует нас, как пожарную команду. Ну, мы и мотаемся по этой адской жаре туда–сюда. А толку? Поймать этих русских невозможно!

Он тяжело вздохнул и вытер пот со лба, размазав по лицу пыль.

— Вы из какой части? — вроде бы непринужденно спросил я, только чтобы поддержать интересный разговор.

— Одиннадцатый мотоциклетный батальон двадцатой моторизованной дивизии, герр лейтенант, — с гордостью ответил ефрейтор.

Ага, подумал я, «Одиннадцатый мотоциклетный». Это были, по сути, обычные пехотные части, посаженные на мотоциклы для мобильности. Не элита, не спецназ. Простые солдаты, уставшие, измотанные и напуганные слухами о русских танках–призраках.

В этот момент мой взгляд скользнул по остальным немцам. Фрицы сидели на мотоциклах, расслабившись, некоторые закуривали, кто–то пил воду из фляги. Никто не держал оружие наготове. Они абсолютно не видели в нас угрозы. Дистанция до них не превышала двадцати метров. Идеальная мишень!

Внутри меня что–то щелкнуло. Весь этот проклятый день — постоянное напряжение, необходимость улыбаться тем, кого ненавидишь всем сердцем, холодный ужас при виде хладнокровного убийства товарища, ярость при виде сытых, хохочущих эсэсовцев — все это требовало выхода. И этот выход сам шел мне в руки в виде двенадцати ничего не подозревающих фрицев.

Это был счастливый случай. Подарок судьбы. Возможность не хитрить с врагом, а просто его уничтожить.

— Да, я слышал про ваши проблемы, — сказал я, и мой голос стал тише и теплее. Я сделал шаг вперед, сократив дистанцию до минимума. Ефрейтор смотрел на меня с легким недоумением. — Скажите, а из какого города вы родом?

Вопрос был настолько неожиданным и странным, что ефрейтор на секунду опешил. Этого мгновения мне было достаточно — рука с «Браунингом» выскочила из кармана бриджей быстрее, чем немец успел моргнуть. Мне даже не надо было целиться, я просто ткнул стволом пистолета в его грудь и нажал на спуск.

Выстрел прозвучал приглушенно. Ефрейтор упал не сразу, а сначала посмотрел на меня широко раскрытыми, полными невероятного удивления глазами. Потом его колени подкосились, и он начал медленно оседать. Этой паузы мне хватило, чтобы приставить пистолет к голове водителя мотоцикла. Второй выстрел вышел звонким, он прозвучал как сигнал к действию.

И тут же на поганых вражин обрушился свинцовый шторм. По ним одновременно в упор ударили три пулемета, два справа, один слева. Мотоциклисты погибли в течение десяти секунд — от кинжального огня на дистанции в тридцать метров спастись невозможно. Никто из них даже не успел потянуться к оружию. Воздух наполнился едким, горьким запахом пороха, бензина и крови.

Я стоял неподвижно, и смотрел, как падают, корчатся, затихают враги. Видел, как пули выбивают из них жизнь. И чувствовал при этом какую–то безумную звериную радость. Настоящее торжество! Еще дюжина фашистов навеки останется гнить в нашей земле.

Стрельба стихла так же внезапно, как и началась.

— Так убей же хоть одного, так убей же его скорей! Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей! — тихонько продекламировал я строчки из бессмертного стихотворения Константина Симонова.

— Очень правильные слова! — раздался рядом голос Вадима.

Ерке подошел к раненому немцу, который, зажав окровавленный живот, тихо стонал, уткнувшись лицом в пыль. Лейтенант на мгновение замер, глядя на него, а потом небрежным движением вскинул «Парабеллум» и добил его одним выстрелом в голову. Лицо Вадима было каменным.

— Зачистить поляну! Осмотр и контроль! Быстро! — сухо и без эмоций прозвучала команда Валуева. — Хуршед, прикрой!

Ребята вылезли из укрытий и молча принялись за работу. Прозвучали еще три одиночных контрольных выстрела.

— Все чисто, Петя, — через пару минут доложил Алькорта. В руках он держал пачку окровавленных солдатских книжек. — Двенадцать трупов. Оружие и патроны собрали. Мотоциклы сильно повреждены, уцелел только один «БМВ» без коляски.

— Тащите его в «Опель», — приказал Валуев. — Пригодится. Остальные — сжечь! И поехали отсюда. Когда, блин, этот день уже кончится?

Вскоре мы снова мчались по степной дороге, оставив позади столб черного дыма. Белые панталоны на шесте трепетали на легком ветру.