Глава 12

14 сентября 1941 года

День пятый, утро

Сознание возвращалось ко мне медленно, нехотя, будто продираясь сквозь толстый слой ваты. Первым пришло обоняние. Резкий, едкий запах сгоревшего тротила, растертой в пыль взрывом каменной соли и еще чего–то сладковатого и отвратительного. Я лежал ничком, уткнувшись лицом во что–то колючее. Попытался пошевелиться, и всё тело ответило пронзительной, разлитой по всем мышцам и костям болью. В ушах звенело, заглушая все остальные звуки. Лишь через минуту я начал различать шорох осыпающихся камней и поскрипывание деревянных крепей.

Я приподнял голову и приоткрыл веки, но ничего не увидел. Вокруг была разлита беспросветная, густая как смоль темнота. Она почти физически давила на глаза, поднимая в мозгу волну паники. Сердце колотилось, словно после финиша на стометровке. Я, с трудом подавив желание отчаянно заорать, пошарил вокруг себя, и моя левая рука наткнулась на что–то мягкое и теплое.

— Петя! — позвал я, и мой «глас вопиющего», хриплый от попавшей в горло пыли, бессильно заглох в непроглядной черноте. — Игнат Михалыч!

И тут справа раздался негромкий, но твердый голос.

— Не ори, пионер. Я здесь.

Я чуть не зарыдал от облегчения.

— Живы, комсомольцы? — прозвучало с левой стороны.

— Живы… — просипел я, откашливаясь. — Кажется, цел. Только всё болит. И ничего не видно.

— Фонари, ясное дело, пропали, — отозвался Валуев. — А спички есть у кого?

— У меня коробок в кармане штанов, — сказал Игнат. — Кажется, цел.

Послышался сухой треск. Вспыхнул крошечный, дрожащий огонек. В его ничтожном свете проступили три белых от пыли лица. Мы сидели в туннеле, стены которого были покрыты свежими трещинами. Потолок низко нависал над нашими головами, кое–где из него торчали, как сломанные ребра, обломки деревянных балок. Воздух был настолько густым, что его трудно было вдыхать.

— Половина третьего, — Валуев глянул на свой наручный хронометр. — Черт… Мы провалялись без сознания несколько часов.

Спичка догорела, обжигая Игнату пальцы, и мир снова погрузился во тьму.

— Выбраться будет непросто! Спичек всего штук десять, — как бы между делом заметил Пасько.

— Других вариантов все равно нет! Хосеб велел нам выжить, и мы исполним его последнюю волю! — излишне резко ответил Валуев. — Пойдем, держась за стеночку, спички будем использовать только на развилках.

И мы пошли, а, вернее, практически поползли вперед — из–за просевшего потолка и завалов передвигаться в вертикальном положении было нереально. Каждый шаг давался мне с огромным трудом — болели, казалось, все мышцы и суставы. Под сапогами хрустела соляная крошка, смешанная с мелкими камнями и щепками расколотых брусьев. Ноги изредка натыкались на развороченные, искореженные взрывной волной ящики. От некоторых все еще тянуло едким запахом тротила.

Мы блуждали по заваленным коридорам несколько часов, казалось, целую вечность, израсходовав почти весь запас спичек и уже отчаялись, когда где–то вдалеке блеснул слабый свет.

— Видите? — сразу же сказал Игнат. — Похоже трещина или обвал свода.

Мы предельно осторожно, будто опасаясь спугнуть единственный путь к спасению, двинулись на свет. Он постепенно усиливался, превращаясь из абстрактного свечения в контур отверстия, затененного корнями и ветками кустарника. Причем дырка была не в потолке, а в боковой стенке туннеля. Мы, помогая друг другу, протиснулись в узкую щель и оказались в неглубоком овражке, густо заросшем колючим терновником и бурьяном.

Я выполз наружу и рухнул на спину, жадно, судорожно вдыхая воздух. Он был невероятно чистым, прохладным и свежим, пах утренней сыростью, полынью и дымом. После спертой атмосферы подземелья каждый глоток был настоящим блаженством. Я смотрел в бледное, постепенно светлеющее небо, на котором еще виднелись последние звезды, и не мог насмотреться. Это было счастье — вот так просто лежать и дышать.

— Ну, братцы… вроде бы спаслись, — рядом тяжело опустился Валуев. Его лицо было серым от пыли, а в глазах, вместо радости от спасения, плескалась тоска.

Игнат Михайлович стоял на коленях, тоже глядя в небо. Его губы беззвучно шевелились, кончики седых усов мотались вверх–вниз.

— Господи… — пробормотал он. — Я снова выжил… Но зачем? Неужели я важнее для тебя, чем те молодые парни, что остались внизу?

Вдруг с гребня овражка донесся знакомый металлический щелчок — звук взведения затвора винтовки.

Мы дружно оглянулись. Наверху стояли три красноармейца. Двое с винтовками «СВТ–40», третий — с пулеметом «ДП–27». Их лица были напряжены, пальцы лежали на спусковых крючках. Они видели на нас немецкую форму и не собирались церемониться. Валуев медленно, очень медленно начал поднимать руки, давая нам пример делать то же самое. Ситуация висела на волоске.

— Свои, мы свои! — громко и четко произнес Валуев. — Мы разведчики!

— Чего ты там буровишь, фриц⁈ — удивленно спросил пулеметчик.

— Жить хочет! — пояснил его товарищ, носящий на петлицах одинокий треугольничек. — Но у нас приказа брать в плен не было! Целься!

Красноармейцы вскинули оружие. Еще секунда и нас тупо пристрелят на месте. И тут вперед шагнул Пасько. Он выпрямился во весь свой невеликий рост, и его голос, обретший стальные, командирские нотки, прокатился по овражку:

— Бойцы, не стрелять! Я — старшина Пасько! Это разведгруппа сержанта Валуева! Вы нас вчера провожали до разъезда №47!

Его тон, осанка, беспрекословная уверенность в себе подействовали на красноармейцев магически. Винтовки дрогнули, опустились. Молодой пулеметчик растерянно сглотнул.

— Старшина? Это вы, Игнат Михалыч? А эти в форме…

— Так это же те разведчики, которых мы вчера весь день опекали! — вдруг радостно сказал младший сержант, опуская винтовку. — Ну, точно они! Вон тот молодой — сын полковника Глеймана, а здоровяк — их командир!

— Вы это… товарищи… простите нас… сразу не признали! — запинаясь, извинился пулеметчик. — Вы же в белой пыли с головы до ног!

— Где бригкомиссар Попель? — спросил Валуев, опуская руки. — Он далеко?

— Товарищ бригадный комиссар на холме у большой воронки, — ответил младший сержант. — Приказал прочесывать местность, добивать фрицев.

— Ведите нас к нему! — приказал Валуев.

Бойцы отвели нас к знакомому кургану, уже не раз служившему нам наблюдательным пунктом. Рядом в лощине стояли танки и грузовики рейдового отряда, но пехотинцев я не увидел. Вероятно, они сейчас искали чудом уцелевших врагов.

С вершины кургана открывалось зрелище, от которого захватывало дух. Только сейчас мы смогли оценить результаты нашей диверсии. Там, где вчера высился холм, окруженный зенитками и ДЗОТами, теперь зияла гигантская, дымящаяся чаша. Котловина была чудовищных размеров, метров двести в диаметре, а может, и больше. Ее склоны, осыпающиеся и черные, уходили вниз на добрых десять–пятнадцать метров. На дне виднелись исковерканные остатки орудий, обломки бетона и дерева. От былой «крепости» не осталось и следа. Воздух над воронкой до сих пор дрожал от жара, будто внизу находился действующий вулкан.

На вершине кургана в полный рост, не скрываясь (ибо уже не от кого) стоял бригадный комиссар Попель в сером комбинезоне. Услышав наши шаги, он обернулся, вытаскивая изо рта папиросу.

— Твою мать… Живые? — удивленно пророкотал Попель. — Черт вас подери, мы же думали, что там, под землей, вас всех навечно и похоронило!

— Алькорта остался там, товарищ бригадный комиссар, — сказал я. — Навсегда.

Попель затянулся так, что аж щеки втянулись, и медленно выдохнул дым. Его лицо помрачнело. Комиссар ничего не сказал, только резко кивнул. Среди фронтовиков не было места пафосным соболезнованиям. Смерть была будничной, а героическая — особенно горькой.

— Задание выполнили, — доложил Валуев, вытягиваясь. — Склад боеприпасов уничтожен полностью.

— Это я вижу, — Попель мотнул головой в сторону котловины. — Такого я еще никогда в своей жизни не видел, честное слово. Когда мы фрицев у разъезда добили, то передислоцировались сюда. И только я на холмик поднялся, как вдруг — ба–бах! Звук глухой, будто не взрыв, а гигантский пузырь лопнул. Сначала из въезда в штольню вырвался огромный огненный язык. Потом весь этот холм… подпрыгнул! И тут же резко просел вниз. Земля ходуном ходила, нас с ног сбивало, а мы ведь в километре от эпицентра стояли! Теперь тут вот это, сами видите. Ни одного целого немца в радиусе пятисот метров не осталось. Кого взрывной волной убило, кого обломками накрыло. Как рассвело, я приказал устроить прочесывание местности и добить уцелевших. Их, кстати, не так много было, не больше десятка.

Он помолчал, затягиваясь.

— Разъезд мы еще вчера очистили, до полуночи. Потерь мало, трое раненых.

В этот момент послышался рев мотора. Из–за дальних холмов, подпрыгивая на неровностях, вылетел наш «Ситроен». Припарковав машину возле командирского танка, с водительского места вылез Хуршед Альбиков и бегом поднялся к нам. Его смуглое, обычно невозмутимое лицо, было искажено тревогой.

— Петя! Игорь! — его взгляд лихорадочно бегал по нашим лицам. — Колодец в заброшенном поселке завалило! Я вас по всей округе искал. Думал… Как вы? Где Хосеб?

Валуев не сказал ни слова. Он просто подошел к Хуршеду и положил ему руку на плечо. Альбиков отшатнулся, будто его ударили.

— Нет… — выдохнул он. — Не может быть… Хосеб?.. Как?!!

Я вспомнил последние мгновения Алькорты — его смуглое, побелевшее от боли лицо, черные глаза, полные решимости, и тихий голос, отсчитывающий: «Uno… dos… tres…»

— Он был смертельно ранен, а его «адская машинка» повреждена, — голос Валуева был глухим и бесцветным, лишенным привычной энергии. — Он решил остаться, чтобы замкнуть контакты… руками. Дал нам время уйти.

Хуршед закрыл глаза. Его лицо на мгновение исказила гримаса боли, но он тут же взял себя в руки, снова став внешне невозмутимым. Но следующие слова дались ему с большим усилием:

— Он был отличным другом. И храбрым воином. Иншалла, он обрел свой джаннат.

Повисла тягостная тишина.

— Собирайтесь, ребята, поедем в Вороновку! — прервал молчание Попель. — Вам, похоже, хорошенько отдохнуть надо. А здесь всё закончено.

Комиссар повернулся и быстро спустился вниз, к своим бойцам, танкам и грузовикам, на ходу громко отдавая команды о возвращении на временную базу.

Мы тоже сели в «Ситроен». Я забрался на привычное место в кабине, прислонился к дверце и закрыл глаза. Усталость накатила такая, что даже думать было тяжело. Машина тронулась, подскакивая на выбоинах. Я почти провалился в забытье, как вдруг Хуршед, сидевший за рулем, резко затормозил.

— Смотрите! — крикнул он, указывая рукой в небо.

Я высунулся из окна. С востока приближались три немецких бомбардировщика «Хейнкель–111». Их характерные силуэты, с мотогондолами, торчащими чуть дальше остекленной кабины, были хорошо видны под утренним солнцем. Они летели на малой высоте, явно пытаясь уйти от погони на бреющем — их преследовали четыре наших «И–16». Юркие, маленькие «ишачки» догоняли «Хейнкели», и, не обращая внимания на огонь бортовых стрелков, хлестали по бомбардировщикам длинными очередями из авиапушек «ШВАК». На одном из «Хейнкелей» уже дымил двигатель, самолет начал отставать от своих камрадов.

Я вгляделся. На фюзеляже одного из истребителей был крупно выведен бортовой номер «100». «Сотка». Сердце мое екнуло. Я знал этот номер. Это был «И–16» старшего лейтенанта Александра Покрышкина. Будущего трижды Героя Советского Союза, одного из величайших асов в истории. Я видел его на аэродроме «Лесной» всего неделю назад.

— Кирдык вам, фрицы! — прошептал я, не отрывая глаз от неба.

«Сотка» зашел в хвост отстающему бомбардировщику. На консолях сверкнули вспышки выстрелов. Трассеры прошлись по кабине пилотов, из которой брызнули куски плексигласа. «Хейнкель» клюнул носом и почти сразу врезался в землю всего в километре от нас. Раздался взрыв, вверх взметнулся столб черного дыма.

Второй бомбардировщик внезапно рванул в сторону, но два «ишачка» тут же взяли его в клещи. Очереди накрест прошили его крыло и фюзеляж, самолет резко накренился, затем попытался выровняться, но ему не хватило высоты — он пронесся над нашими головами с оглушительным воем, и упал за ближайшим холмом.

Третий, видя участь товарищей, пытался маневрировать, совершая отчаянные виражи, почти касаясь концами консолей степной травы, но все это оказалось бесполезным против четверки истребителей — его взяли в «коробочку». Сначала вспыхнул правый двигатель, затем левый и через десяток секунд полностью объятый пламенем «Хейнкель» рухнул неподалеку, украсив русскую степь погребальным костром.

Воздушный бой закончился. Но тут истребители засекли нашу колонну и сделали на нее заход. Однако в процессе снижения узнали своих, поэтому пролетели мимо, покачав крыльями, и легли на обратный курс.

Мы продолжили движение. Больше происшествий по дороге не было. Примерно в полдень на горизонте показались знакомые силуэты домов Вороновки. На подъезде к селу нас встретил мобильный патруль из трех грузовиков с пехотой, усиленный двумя танками «БТ–5». Дозорные, опознав машины отряда Попеля, пропустили нас без лишних вопросов.

Вороновка жила своей странной, фронтовой жизнью. По улицам сновали бойцы, у колодцев толпились механики–водители с ведрами, на аэродроме «Степной» почти непрерывно взлетали и садились самолеты. Но сегодня в этой суете чувствовалась какое–то предгрозовое напряжение.

Нас проводили прямиком к штабу. У крыльца уже ждал прадед. Петр Дмитриевич стоял, опершись на перила крыльца, и курил. Его лицо было осунувшимся, под глазами — темные, почти черные круги. Но когда он увидел нас, его глаза вспыхнули. Он не бросился ко мне, не стал обнимать. Его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду дольше, убедился, что я цел, и затем перешел на Валуева.

— Докладывайте, сержант!

Валуев вытянулся по стойке «смирно». Его изодранный, запыленный мундир и усталое лицо контрастировали с четким, выверенным докладом.

— Товарищ полковник! Группой сержанта Госбезопасности Валуева произведен подрыв артиллерийского склада противника у разъезда №47. Потери личного состава… один человек безвозвратно. Сержант Госбезопасности Хосеб Алькорта погиб при исполнении боевой задачи. Он лично привел в действие взрывное устройство, обеспечив выполнение задания и спасение оставшегося личного состава группы.

Прадед выслушал доклад, не перебивая. Его лицо оставалось каменным, лишь пальцы, сжимающие папиросу, слегка дрогнули.

— Понятно, — он медленно кивнул. — К сожалению, потери… неизбежны. Сержант Алькорта достоин высшей награды. Посмертно. Я оформлю представление.

Он перевел взгляд на меня, и в его глазах на мгновение мелькнуло что–то мягкое, отеческое.

— Идите отдыхать, — приказал он уже более спокойным тоном. — Отсыпайтесь. Горячую пищу и чай вам принесут. Сержант Валуев, сегодня вечером в двадцать ноль–ноль — в штаб на совещание. Обстановка меняется. Немцы, судя по всему, начинают снимать с фронта и стягивать вокруг нас целые дивизии.

Мы молча развернулись и побрели к своему временному пристанищу. Знакомая хата с единственным окном казалась сейчас воплощением уюта и безопасности. На столе стояли четыре котелка с дымящейся кашей и жестяной чайник. Кто–то уже позаботился о нас.

Я скинул с себя ненавистный немецкий мундир, бросил его в угол и рухнул на свою лавку. Валуев сделал то же самое. Хуршед сел на табурет, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Его лицо было непроницаемым, но я знал, что внутри у него бушевала буря.

В избе воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием и треском кузнечиков за окном. Мы были живы. Мы выполнили задание. Мы вернулись. Но в нашей маленькой группе навсегда осталась пустота, которую уже ничто не могло заполнить.

Минут через двадцать хлопнула входная дверь, и в горницу вошел старшина Пасько. Он оглядел наши хмурые лица, заметил нетронутую еду на столе, тяжело вздохнул и сел на табурет в красном углу. Открыл было рот, чтобы сказать нечто ободряющее, но не стал.

— Ты где был, Игнат Михалыч? — минуты через две спросил Валуев, даже не поднимая глаз.

— Ходил в свою роту, чтобы ребят навестить, — ответил Игнат. — Но тут меня ротный встретил и сказал, что я в командировке числюсь еще три дня. Вот, стало быть, я и прибыл к месту прохождения дальнейшей службы. Накормите?

— Конечно! — вскинул на него глаза Валуев. — Вон, на столе гречка. Наверное, еще теплая. А у нас как раз лишняя порция появилась.

Сказав это, Петя снова впал в меланхолию, сгорбил плечи и уперся взглядом в пол. Пасько посидел еще минутку, но, увидев, что «храбрые разведчики–диверсанты» пребывают в тоске и печали, и не собираются из этого состояния выходить, придвинулся к столу, взял котелок, достал из–за голенища сапога ложку. Ел он чрезвычайно деликатно — не чавкал, не сопел, крошки на колени не ронял — просто образец столового этикета. Глядя на него, я подумал, что нам рано себя хоронить и тоже подсел к столу, придвинув котелок. Услышав бодрое постукивание ложек, Петя вышел из своего медитативного состояния, негромко, но заковыристо выругался себе под нос, таким способом окончательно сбрасывая слабость, сел за стол и громко сказал:

— Хосеб был нашим другом. Он погиб, как герой. Мы всегда будем его помнить. Однако жизнь продолжается, — Валуев посмотрел на Пасько и внезапно спросил: — Старик, выпить есть?

— Что бы у старшины и выпить не было… — усмехнулся дед Игнат, снимая с пояса и кладя на стол обычную армейскую фляжку.

Петя открутил колпачок и, даже предварительно не понюхав содержимое, сразу смело сделал большой глоток. И, что оказалось для меня удивительным — на этом остановился — закрутил пробку и положил фляжку.

Хуршед подошел к столу, и повторил действия Валуева. Тогда и дед Игнат сделал символический глоток, а потом вопросительно посмотрел на меня, но Валуев отрицательно качнул головой — мол, молод еще.

Уже через несколько секунд мы всей группой дружно уминали кашу с тушенкой, запивая остывшим чаем. Поминки славного парня Хосеба Алькорты «официально» завершились.