– В лесу все чистое!
Арина протягивала Андрею букетик костяники. Эти слова были сказаны в ответ сыну, который сомневался, можно ли есть ягоды с земли. Если бы это была не костяника, а земляника или морошка, Андрей бы не сомневался. Просто костяника ягода хоть и нарядная, но уж больно кислая.
Мы провозились и вышли за грибами после четырех. Мыли посуду, искали подходящие ножи для всех, потом, разумеется, рвали на грядке морковку и мыли ее. Куда ж за грибами без морковки!
Пока дорога не свернула к Бездонке, в ней оставалось нечто дачное. Слышны были вдали звуки мотора, который гнал через насос воду из пруда, где-то впереди маячили фигуры дачников, возвращавшихся с родника. Но стоило повернуть на тропинку в сторону болота, лес стал настоящим.
От садов до Бездонки – километра два, не больше. Но через такой лес дорога длинней. По нему не просто идешь, а вроде разговариваешь со всяческой жизнью: здесь повалена сосна, тут глазеют из черничника редкие ягоды, там пышет среди деревьев розовый коридор кипрея. Или круглая, без единой травинки пустыня размером с одеяло – пересохшая лужа в паутине ажурных трещин. Чернильно-розовые сыроежки на свежем мху – не возьмешь, а все равно остановишься полюбоваться.
Миновали просеку с опорами ЛЭП. Здесь уже видно, что на Урале имеются горы: вроде кто-то встряхивал лес, как темный половик. Тропинка нырнула под высокие сосны, разбежалась на две, и навстречу вышло многотысячное карликовое войско – густой болотный бор.
– Пап, а на Бездонке рыба есть?
– Рыбу не видел, но рыбака как-то встречал.
– Значит, есть рыба. – В Андрюшином голосе слышалось удовлетворение.
Водоем без рыбы для Андрея не имел смысла. Какую рыбу он воображает в черной прозрачной воде под качающимися берегами? Озеро Бездонное спрятано на болоте в каких-нибудь ста метрах от гати, но ни одной тропинки к нему так и не протоптали. Хотя народ сюда забредал. Каждый продирался своим путем, пригибаясь, придерживая тугие ветки, спотыкаясь о кочки, напоминающие верблюжьи горбы.
– Давайте сейчас к озеру не пойдем, – предложил я, – Уже пять, а мы все еще на Бездонке.
– А морошка? – спросила Арина.
Арина так мило одевается для леса. Эти большие сапоги (для Арины любые сапоги большие), старая куртка, белый платочек. И лукошко. Вид у нее сельский и при этом утонченный, простые вещи из другой, более грубой жизни только подчеркивают ее хрупкость.
– Может, в другой раз? Ну хорошо, если только на обочине…
Мне всегда было интересно, кто проложил гать через болото. Кто уложил сотни тонких поленец плотно, как паркетные доски. На Бездонке люди вообще встречались редко, а гать можно было выстелить только артельно. Это была еще одна тайна самого загадочного места в наших краях. Такая же, как плавучие острова, мазутно-черные провалы во мху, ухающий под ногами берег озера и нигде больше не встречающийся коктейль из багульника, брусничной прели, грибов-переростков и хвои. Эта смесь запахов в любую погоду хранила или усиливала летний зной.
– Папа, почему острова плавают? – спросил Андрей, перескакивая через два бревешка.
– Вспомни, какой берег у озера. Вроде ковра, который на воду настелен. Толстый такой ковер из мха, дерна, корней.
Андрей кивнул.
– Ну вот. Иногда большой лоскут этого ковра отрывается и плывет. Так и получается плавучий остров.
– А почему он не тонет?
– Не знаю. Почему-то не тонет. Наверное, легче воды. Камней тут нет, глины тоже.
– А что есть?
Андрей уверен, что у меня есть ответы на все вопросы.
– Представь, что остров – это вроде птичьего гнезда, которое сплетено из всякой всячины. Могло бы гнездо плавать?
– Могло, – ответил Андрей неуверенно.
– Ну вот и остров может.
«А правда, почему они не тонут?» Арина протягивала Андрюше ветку голубики с двумя сизыми ягодами и янтарно-водянистую морошку на тонком стебельке. Морошка тяжело кивнула. Второй набор был вручен мне.
Гать утянулась под дерн, низкие болотные деревья опять сменил строевой бор. Дальше начиналась череда полян и перелесков, куда мы и направлялись. Здесь по краям покосов в хороший год за полчаса набирали пару ведер отборных красноголовиков, обабков и белых. Солнце уже не припекало и потихоньку тянулось к верхушкам деревьев. Посередине первой поляны торчал стог. Сено слегка посерело, видимо, траву косили еще в июле.
Конечно, мы надеялись, что вот в этом-то лесу грибы начнут попадаться, как по команде. Но пока встречались сыроежки, волнушки, свинари, да и те не часто. Хотя мы их все равно не брали. Старый обабок, несколько лисичек. За перелеском распахнулась вторая поляна, выкошенная только наполовину. На пригорке, поросшем сосновым да березовым молодняком, Арина нашла первый подосиновик. Забавно, что подосиновики так редко встречаются в осинниках. Кажется, грибы вообще называли наугад, хотя их названия все же на свой лад правдивы. Подберезовик похож на гриб, растущий в березняке, где бы его ни нашли. Может быть, дело в белой ножке, запыленной сажею крапинок, может, в шляпке, цветом напоминающей молодую коричневую бересту. А как хороши слова «мокруха», «рыжик», «волнушка», «опенок», сколько в них несентиментального народного умиления! Того самого, с которым сейчас Арина показывала маленький, похожий на мизинец гриб в плотно натянутой рыжей шапочке. Через минуту красноголовик попался и Андрею.
Когда находишь красноголовик, чувствуешь, что именно тебя решила побаловать удача.
На следующей поляне опять высился стог, пронзенный двумя кривыми жердями. Верхушки елей щекотали заходящее солнце. «Скоро звездопады» – подумал я, вспоминая, что уже середина августа.
Корзинки заполнялись медленно, так что мы продолжали сплавляться по гирлянде полян. Понемногу смеркалось, пора было поворачивать к дому.
– На жареху хоть как набрали, – сказала Арина.
Ее корзинка была полнее всех, и грибы уложены аккуратно – теплой брусчаткой разноцветных шляпок.
Стоило развернуться к дому, лес словно опомнился. Там, где мы только что проходили, откуда ни возьмись стали выскакивать отборные грибы. Подосиновики, боровики – парами, семьями, кругами. Когда попадаются такие подарки, идешь за ними, обследуешь окрестности счастливого места, словом, петляешь. Не знаю, в какой момент я сбился с пути. Пока сумерки не перекрасили лес, было не так уж важно, где мы. Я твердо верил в свою способность находить обратную дорогу. Прежде много раз случалось выбираться из любой чащи, даже не глядя на солнце или мох на стволах. Ноги сами помнили, куда идти.
С полчаса ничто не омрачало моего спокойствия.
– Пап, далеко еще до дома? – судя по голосу, сын начинал уставать.
– Ну, минут десять до Бездонки, минут десять по Бездонке. И потом еще минут двадцать пять. Хочешь, я возьму твою корзинку?
Андрюша подумал и отдал небольшую корзинку, а сам принялся сшибать вицей верхушки иван-чая и крапивы.
– Ну вот, скоро Бездонка. – Я увидел на поляне знакомый стог с двумя жердями.
В перелеске, который мы хорошенько прочесали каких-нибудь два часа назад, выросли два крепких белых в пухлых шляпках. Теперь грибной прелью пахло отовсюду. Следующая поляна почему-то сдвинулась вправо. Стог без жерди исчез. «Вывезли? Да ну, с чего бы…» Беспокойство пошевелило мои волосы. Так. Когда мы были спиной к Бездонке, солнце садилось впереди. Значит, нам надо на восток. Темнело все быстрей.
– Сюда дорога покороче была, – осторожно произнесла Арина, ставшая тенью в брезжащем платочке. Лица ее не было видно.
Еще один луг – выкошенный, круглый. А в самой середке – кудель густого тумана. Почему в середке?
Уже едва видно было землю под ногами, а грибы все попадались на глаза то ли незримыми контурами, то ли неслышными звуками – уплотнениями неощутимого.
– Мама, я хочу домой! – жалобно протянул Андрей («Да неужели? А мы с мамой хотели бы скакать по веткам до самого Тихого океана!»)
Спине стало холодно: я подумал, что, возможно, придется заночевать в лесу.
– Знаешь, Андрей, был такой знаменитый человек по имени Робинзон Крузо.
Я принялся рассказывать про кораблекрушение, про остров, про коз и вяленый виноград, пока Арина не спросила из темноты:
– Мы потеряли дорогу, да?
Пока я говорил про Робинзона, в лесу вроде сделалось посветлей. После Арининого вопроса тьма сгустилась. Только кое-где стыло проглядывали стволы редких берез.
Вышли на еще одну поляну. В центре темнел стог без жердей, опоясанный кольцом все того же млечного тумана. Если бы не странный туман, место напоминало бы лужок, ближайший к Бездонке. Но на следующей поляне, серебристо-пепельной в предночном сумраке, опять торчал стог о двух жердях.
«Если что, надо натаскать сена под березу, устроиться вокруг, а с утра…» Не додумав эту запасную, совершенно неуютную мысль, я неожиданно для всех и даже для себя громко закричал:
– Э-ге-гей! Э-э-э-э-эй!
Страшно прозвучал этот крик в лесном безлюдье, долетев до спящих или неспящих углов невесть кем населенной тишины. Эхнул гаснущий отзыв, и именно в эти мгновенья после крика все трое поняли, что заблудились окончательно. Уральский лес – не подмосковный, где через каждые полчаса встречаются дачи, станции, дороги, заводы, склады, деревни и города. Уральский лес – настоящий, он может тянуться на десятки километров, где не пахнет ни жильем, ни дорогами, ничем человеческим. Да и самих людей не встретишь, а если встретишь, то поди знай каких.
«В лесу левая нога шагает шире, чем правая. Значит, надо держаться левее». Бояться мне не положено: я завел в ночную чащу жену (в белом платочке) и ребенка, мне их выводить. Так что это им как раз бояться нечего.
– Пошли, – сказал я. – Скоро совсем стемнеет, увидим над лесом марево, туда и двинем, если до тех пор не выйдем к Бездонке.
Опять поляна с двурогим стогом. Тумана стало больше, он обволакивал стог уже по пояс и тянулся в стороны вялыми рукавами. Глядя на заколдованное место, приманивающее нас по третьему кругу, я продолжал бодрый рассказ про Робинзона. Дойдя до находки колосьев, решил еще раз попытать счастья. Предупредил: сейчас опять позову на помощь, не пугайтесь.
Второй крик был так же страшен, как и первый, но на этот раз случилось кое-что еще. Уже погасло во мраке эхо и даже память об эхе, как вдруг вдалеке раздался тихий лай. Лай повторился дважды – осторожный, негромкий. И больше никаких звуков.
– Вы слышали? Слышали?
– Что слышали? – боязливо спросила Арина.
– Собаку.
– Я вроде слышал, – подтвердил Андрей.
Третий раз крикнул я «Э-ге-гей! Есть тут кто-нибудь?». И опять ровно через полминуты в наступившей тишине дважды пролаяла далекая собака.
– Бродячая собака лаять бы не стала, так? – я всячески раздувал общее воодушевление. – Что ей делать в лесу? Раз есть собака, значит, близко жилье или хотя бы хозяин.
– А что же он не отзывается? – спросил Андрей, заикаясь.
– Может, стесняется. Может, не в голосе… Ну или просто тут недалеко уже сады.
Несмотря на это бодрое объяснение, кричать совсем расхотелось. Более того, я бы предпочел как-нибудь стереть из лесу и предыдущие крики. Этот двойной осторожный лай мне совсем не понравился. Что-то с ним было не так, и сейчас мне меньше всего хотелось, чтобы у моего необдуманного крика были какие-либо последствия. Далеко ли был этот голос? Вроде, километрах в двух. То есть в получасе ходьбы или в десяти минутах бега.
Мои губы сами по себе продолжали шевелиться, рассказывая про Робинзона, потом про Таинственный остров, а настоящий, пропитанный душой голос неслышно выговаривал: «Пресвятая Богородица, Матерь Божья Одигитрия, выведи нас из леса! Помилуй меня грешного, Пречистая Дева, даруй нам спасение и свет».
Прошло минут пять. Тут под ногами забрезжило нечто вроде тропинки. Продолжая горячо молиться про себя, я пошел быстрее, поторапливая жену и сына. Тропинка петляла в траве, уже луженой росою. Носки резиновых сапог изредка отблескивали в свете вышедшей луны.
Меньше чем через четверть часа мы выбрались к просеке, так и не дойдя до Бездонки. Наверное, дали слишком большой крюк и обогнули болото справа. Далеко-далеко внизу по просеке горела лампочка. Ели, стоящие там, рядом, грели в слабом свете тяжкие лапы.
– Слава Богу! – возмущенно сказала Арина, и я с ней согласился.
Как только стало ясно, что мы на верном пути, никто больше не произнес ни слова – все силы были отданы ходьбе. Вскоре под ногами захрустела новая крупная щебенка.
Странно было видеть нашу дачу, не укладывающуюся в мыслях после всех картин лесной ночевки, которые успело примерить воображение. И даже грибы в корзинах – роскошные грибы! – впервые выглядели не милыми трофеями, вызывающими улыбку, а эхом недавнего пугающего колдовства.
Закончились каникулы, и мы зажили прежней московской жизнью. Как-то вечером мы мирно сидели втроем в нашей новогиреевской каморке под самой крышей. В батареях сонно ворочался кипяток. Веселый свет настенного фонаря гладил Аринины волосы, проникал в винный лак секретера, в ткань портьеры и – совсем уж тайком – зажигал золото букв на корешках словарей. Андрей зевал над книгой, Арина подшивала край рубашки. Соседей не было дома, так что в квартире праздновала и пела про себя тишина. Не знаю, почему именно тогда мне вспомнился августовский поход за грибами. Наверное, слишком уж спокойный был вечер, и исподволь хотелось отогнать злых духов, которые вечно норовят вторгнуться именно в такой густой безмятежный покой.
– А помните, как мы заблудились летом за Бездонкой?
Арина продолжала шить, не поднимая глаз, только слегка кивнула. Андрей, наоборот, с удовольствием захлопнул книжку и посмотрел на меня.
– Вот что я думаю… Когда я кричал, звал кого-нибудь на помощь, помните?
– Да, там еще собака залаяла.
– Вот-вот. Собака… Странно, да? После каждого крика проходило полминуты – и два раза где-то в лесу раздавалось «гав». А что там делала собака?
– Может, одичала, убежала жить в лес? – Арина вопросительно глянула на меня.
– Так далеко? Сомневаюсь. В садах есть чем поживиться, и переночевать ближе к людям для собаки привычней.
– Ты же говорил, она с хозяином была.
– Знаете, меня что удивило? Этот аккуратный двойной лай. Помните? Будто кто-то выговаривал потихоньку: «гав-гав». Это было похоже не на собаку…
– А на кого? – голос Андрея дрогнул.
– На кого-то, кто хотел бы, чтобы его приняли за собаку.
Рука с иголкой застыла в воздухе. Воображение вытащило нас из теплой московской комнаты и понесло туда, на ночные поляны за Бездонкой. Именно сейчас, спустя три месяца, за полторы тысячи километров от тех полян, нам стало по-настоящему страшно.
Тикали часы. Где-то глубоко в утробе дома екнул пузырек поднимающегося лифта. Арина отложила шитье и прижала Андрея. Оба во все глаза смотрели на меня.
– Ну а кто же это был? – спросила Арина.
Я не ответил. Смотрел на них и думал: как хорошо, что мы вместе – тогда, сейчас и вообще. Вздохнул и сказал обычным голосом, каким из прихожей спрашивают, что купить в продуктовом:
– Сейчас-то ничего не страшно, так?
Они кивнули одновременно.