До вечера было далеко, третий день отпуска не шевелился, словно часовая стрелка в замедленном повторе. Дождем и не пахло.

Покой на душе – это когда все идет как надо. А тут все остановилось, причем, как на грех, не вовремя. Валеев Леонид сидел в кресле, мрачно толкая взгляд куда-то в щель между половиц, крашенных суриком пять лет назад. Окна подрагивали от тарахтящего во дворе компрессора, телефон молчал. Можно было выйти из дому, сходить прогуляться по пыльным дворам к набережной, купить холодненького. Но он сидел дома. За неделю до отпуска он поссорился с братом. Брат в сердцах сказал, что Леня со всеми умеет быть нормальным человеком, кроме своих. Валеев не нашелся, что ответить, так неожиданно точно и обидно было обвинение. Побежал домой, пылая невышедшим гневом, и погрузился в оскорбленное молчание, из которого брат должен был сам вывести его за ручку. Хотя Валееву было пятьдесят два, а брат зимой отмечал шестидесятилетие.

Брат с семьей уехал в сад и в город теперь не вернется неделю, а то и больше. Ему там хорошо. Треплется с соседями по бригаде, журналы читает, с внучкой на рыбалку ходит. Валеев представил Валеру, брата, дородного, с живыми глазами, в бейсболке, сидящего с удочкой на берегу пруда. Сам Валеев был худой, седенький, лицо в веснушках… Говорил он мало, и всякий раз оказывалось, что голоса у него нет и надо откашливаться. В саду клубника уже небось пошла, горох тоже. Молоко брату из деревни возят. Довольно вкусное молоко.

Телефон молчал. Валеев кряхтя выкорчевал себя из кресла. Взял из внутреннего кармана пиджака, висевшего в шкафу, пачку «Явы», вышел на балкон. На въезде во двор мужики из стройуправления ломали асфальт отбойными молотками, компрессор тарахтел и трясся в ознобе.

Валерий, брат, – любимец публики. Люди ли поворачиваются к нему хорошими сторонами или он сам заходит к ним с хорошей стороны – в любом случае все считают Валеру отличным человеком с прекрасным характером.

Между прочим, Валеев считал, что у него тоже легкий характер, но только на работе. Валеев плотничал на механическом заводе: врезал замки, собирал полки, вытачивал древки для метел и флагов, обивал жестью зимние фанерные лопаты.

На работе он ни с кем не спорил, не ссорился, не делал замечаний. Скажут шкаф собирать – он и собирает, велят переделать – переделает. Без раздражения. Он думал только, как приняться за дело, чтобы вышло безупречно. Может быть, это было связано отчасти и с тем, что плотничал он всего лет шесть: до этого работал в проектном бюро, прекратившем существование в разгар экономических реформ. Брат пристроил его сюда, в мастерскую, зная, что Валеев руками работать умел и с детства любил мастерить по дереву. Плотник с высшим образованием… А денег тут платили даже побольше, чем в бюро, и зарплату не задерживали.

Хвалили его, только ругая других: приводили в пример. И разговаривали чаще только по работе. Никому и в голову не приходило спросить, за какую команду он болеет, какой фильм у него любимый, когда день рождения или что он такой тихий… О брате спрашивали иногда. Он отвечал, старался подробно, не отговариваться. На работе ничего не стоило иметь легкий характер. Сбудься мечта Валеева, начни все вникать в подробности его жизни, а его вовлекать в разные суждения – и остались бы от его легкого характера рожки да ножки.

Он не стал в мастерской своим, да и на прежней работе не было этой родственной свободы, когда не нужно быть настороже, не надо вечно поверять себя мнением окружающих. Но когда звенела пила, вжигаясь в розовую смолистую доску, пахло смолой и клеем БФ, Валееву вполне хватало общения и внимания: запахи и звуки заменяли слова, сосредоточенное корпение над работой было вроде разговора, а послушание материалов заменяло понимание собеседника. Он иной раз и впрямь говорил – то с вагонкой, выкоробленной пропеллером, то с саморезом, идущим в сучок. Не ругался – уговаривал: «Ну давай-давай, чего ты, сейчас, вот мы тебя так». Или еще пел. Дома этого не было. Дом был пуст. Здесь раньше они жили с родителями, потом с одной матерью. Мать была единственным в мире человеком, с кем он чувствовал себя своим. Теперь Валеев остался один. Убрав в кладовку все, что напоминало о родителях, он лишил квартиру памяти, а вместе с ней и уюта.

Может быть, потому он терпеть не мог находиться дома подолгу. Но подкатывал приступ нелюдимости, и он сидел в неуютных стенах – словно назло.

Надо было перед отпуском хобби какое-нибудь придумать. А то ехать к морю на нынешние деньги – не наездишься. Хобби можно и дома. Толик Сафиулин из их мастерской доски кухонные расписывает. Досочки фанерные, правда для красоты, не для дела. А Восковцев, знакомый брата из заводоуправления, бутылки коллекционирует винные. Диковинные всякие, пузатые, с ручками, плетенки, в виде русалки есть одна бутылка.

Свежая жара улицы по возвращении в комнату поблекла и поскучнела, как хищник в тесном вольере.

Телефон спрятался в углу, такой же молчун и нелюдим, как хозяин. Валееву звонил только брат. Сам Валеев звонил редко. Вот при матери телефон не умолкал. Убрать его в кладовку Валеев как-то не насмелился, но с телефоном у него остались неразрешимые противоречия. Он обижался на телефон. В светло-сером плоском аппарате воплощалось его одиночество, его ненужность, неинтересность для других.

В телефонной книге рукой Валеева было сделано всего несколько записей, да и те уже потеряли значение. Бережков уехал и живет в Ленинграде. Терновский Николай вообще спился и помер. Сын его в тюрьме, квартира стоит пустая.

Валеев снял трубку. Трубка была пыльно-липковатая от долгого бездействия. Но гудок звучал глубоко, громко. Он почувствовал, что начинает волноваться. Набрал номер брата. Он точно знал, что никого нет, а все же какая-то часть души изготовилась, сложила нужные слова, придумала вопросы, представила, как на том конце ответят. И когда после шестого или седьмого длинного гудка Валеев нажал на рычажок, он испытал смесь облегчения с разочарованием. Найдя в книжке телефон почившего в бозе Терновского, он набрал его. И опять что-то в нем шевельнулось, дрогнуло, забеспокоилось. «Вдруг… а вдруг… Николай… или сдали комнату… может, сын вернулся». Долгие гудки звучали по-другому, более технически, что ли, с какими-то электронными потрескиваниями, словно в нежилом отсеке космического корабля. Никто не подходил, – не мог подойти!

После двух несостоявшихся разговоров Валеев чувствовал себя так, словно поговорил по-настоящему, окунулся в мир чужих забот, посмотрел в чужие окошки или даже побывал на кухнях. Это было удивительно и так его взбодрило, что стряхнув с себя оцепенение, он собрался и с легким сердцем пошел из дому. Горячий ветер встряхнул легкую рубашку, поправил.

Он добрался до набережной, не спеша прошел ее всю, потом, когда растрескавшийся асфальт уполз в землю, – по тропинке, мимо ангаров, мимо бетонной заводской ограды, мимо лодочных сараев – к первым соснам. Посидел на траве в тенечке, глядя на воду, на стайки солнечных мальков. И пошел обратно в город. На набережной Валеев увидел на скамейке молодую женщину. Удивительно было то, что женщина сидела, отвернувшись от реки. О чем она думала? И почему отвернулась? Ведь когда смотришь на бегущую воду, жизнь незаметней.

На обратном пути купил полкило черешни – вознаградил себя. Вечером он полез в кладовку, нашел на полке со всякими банками-коробками обернутый пылью альбом с фотографиями. Перед тем как уснуть, глядел на родительские карточки. Фотографии были довоенные, отливали местами слепой металлической плесенью. Компания за столом в саду. У женщин глаза блестят, словно вот-вот будут танцы. Мужчины смотрят истово-сурово, даже если улыбаются. Все в белых рубашках или майках. Вот молодой отец в костюме, с гармонью на коленях, мокрый чуб гладко причесан. Худой и торжественный. Вот они с братом играют в лошадки. Пухлый Валера, обвязанный тесемкой вокруг пояса, оборачивается на него, а он растерянно смотрит на фотографа.

На следующий день он позвонил в швейное ателье, которое закрыли в прошлом году на ремонт. Воображение, ускоренное безопасным волнением, подсказало спросить, нельзя ли заказать летний костюм, сколько это будет стоить, когда будет готово. Уже на третьем гудке он представил себя в душной примерочной, плечи ему обмеряла толстуха-мастерица, зажавшая в губах несколько булавок. Потом опять набрал номер верного мертвого друга. Гудки звучали по-прежнему, как в мигающим неоновом тоннеле. Напоследок Валеев решил позвонить брату. Волнение перед каждым звонком было новым, особенным для разных случаев. И вдруг после второго гудка трубка перещелкнула и раздался детский голос: «Але!». Это была Ульянка, внучка брата. В панике он положил трубку на рычаг, пытаясь не выдать себя дыханием или неловким движением пальцев.

Четверть часа он приходил в себя. Потом терзался, хорошо ли поступил, не испугалась ли Ульянка, надо ли было перезвонить. Нет, это было совсем нехорошо. Испугался ребенка. Ульянка его всегда привечала, «рассказывала стишок», совала какие-то раскраски, звала поиграть. А если бы это был брат? Неужели он никогда не научится просто поговорить хотя бы с кем-нибудь – не по делу, а по душе!

Валеев не пошел к реке, а сел в трамвай и поехал на вокзал. Там посмотрел расписание электричек на Мокушево, где была дача у брата. Можно было через сорок минут сесть в пряжкинскую электричку и доехать до братниной дачи. Купить с собой гостинцев да и заявиться, как ни в чем не бывало. Ульянке повезти игрушку. Хотя, раз Ульянка в городе, должно быть, все тоже вернулись в город. Да все равно бы он не поехал. Но идея о визите с гостинцами ему показалась самой правильной и утешительной. Валеев перешел по железнодорожному мосту над путями, гудками, поездами и голосом диспетчера. Миновав ларьки, он попал в кривую улочку и зашагал мимо двухэтажных, продавленных временем бараков, купеческих домов и добротных каменных построек, возведенных в последний год войны военнопленными. Здесь начинался пригород. По дороге Валеев зачем-то заглянул в магазинчик «Хлеб», занимавший первый этаж старинного деревянного домика. Покупателей не было. В ржаной дореволюционной духоте жужжала муха. На стене висел плакат про хлеб-наше-богатство. В стеклянной пиале внутри витрины горбился колотый сахар. Тут же рядком были выставлены сзелена-серая рыхлая халва, слежавшиеся шапочки зефира, переливались гранатовыми и янтарными бликами кубики мармелада. На весах лежала бумажка в прозрачных пятнах. Продавщица в бирюзовом переднике молча взглянула на Валеева. Почему-то выйти, ничего не купив, было неловко. Он спросил пряников.

– Каких пряников? – уточнила продавщица.

– А какие есть?

– Есть мятные, «Ночка» шоколадная, импортные есть маленькие, вон тульские тоже.

– Что посвежей-то? – он не ожидал, что будет такой выбор.

– Тульские в понедельник только привезли.

Тяжелые пряники изнуряюще пахли коврижным медом. Отломив половинку пухлой плитки с вытисненной на глазированной корочке белесой жар-птицей, Валеев спустился по высоким ступенькам магазина и пошел по улице.

Солнце навязчиво припекало, но на крыши и голубятни пригорода наползали грузные тучи. Мимо на велосипеде проехал парнишка в резиновых сапогах на босу ногу. Он ехал в горку и раскачивался, давя всем весом на педали, чтобы одолеть подъем.

Рядом с перекрестком Валеев увидел чугунную колонку. Земля вокруг колонки была темнее, трава гуще и свежее. После пряника хотелось пить. Надавив на рукоятку горячей ладонью, он услышал, как тугая гибкая сила рвется по трубе. Колонка дрогнула, и в щебень, шипя, выстрелила струя воды. Он наклонился, ледяная вода хлестнула по губам, дунула в рот.

Утерев ладонью губы, он огляделся. Все было не городским: серые глазастые доски заборов, солдатское белье на веревке, мезозойские лопухи у скамейки и безмятежно-затрапезный вид редких прохожих.

Валеев пошел по улице. Небо набухло темнотой, померкли кусты сирени, хлопнула калитка. Все вокруг нарождалось заново, выходило на свет божий из небытия прямо вот таким: неряшливым, растрепанным, настоящим.

Затылком, шеей он услышал капли, как оклик. Несколько капель зарылись в пыль под ногами. Но дождь вдруг передумал и не начался, а через какое-то время и весь мир расколдовался и стал просто убогой привокзальной улочкой.

Вечером с балкона Валеев видел за домами плавильню заката в невыплакавшихся тучах. Докурив, он давнул окурок в жестянку, вернулся в комнату и шагнул к кладовке. Включив слабенькую лампочку, он пошарил под самой нижней полкой в глубине и нащупал шершавый валик скатанного половика. Осторожно, стараясь ничего не опрокинуть, потащил валик на себя. Задев за край полки, половик беззвучно пальнул залпом пыли. Этот половик был еще бабушкин, мать его любила, и он всегда лежал у ее постели. Оранжево-черные грубые косички разделяли его на насколько рябых делянок. По краям половик был оторочен широкой рябиновой тесьмою.

Спустившись в темный двор, Валеев хлопками тряханул половик раз десять и поднялся к себе. Он открыл дверь в комнату родителей, куда почти не заходил с тех пор, как матери не стало, зажег свет и расстелил половик на старом месте. Сел на табурет и долго смотрел в окно, на стены, на бумажную иконку в углу подоконника.

Этот половик бабушка привезла из деревни. Такие ткали зимой, сплошь устилали горницы, а часть продавали в город. Может быть, именно оттого, что вокруг была зима, поля заметены снегом, который лежал по пять с лишним месяцев, половики старались делать повеселее, спасаясь от зрительного авитаминоза. Вероятно, глядя на коврик, мать вспоминала деревню, горницу с настенными ходиками, русскую печь, где сушились семь или восемь пар валенок, детские игры, вязки лука и белых грибов, домашний огромными ковригами хлеб. А теперь вот вспоминал и он, глядел материнские воспоминания, как мгновенный фильм в кадрах старого половичка.

Утро пятницы было пасмурное. Сегодня он обязательно позвонит брату и, кто бы ни взял трубку, поговорит, причем поговорит нормально, без заиканий и упавшего голоса. Собственно, поссорились они с братом как раз из-за Ульянки. Она все затевала с Леонидом разговор, предлагала поиграть с безобразной меховой уткой, таскала карандаши-альбомы, а Валеев молчал, держа в одной руке утку, в другой – карандаши. Он молчал растерянно, а выходило – не по-родственному. Ну так что? Он и со взрослыми не всегда мог подобрать слова, а тут – ребенок, девочка. У нее вон пальчики какие малюсенькие, как с ней разговаривать? Он молчал из аккуратности, не хотел напугать непонятным ответом, звуком хриплого голоса. Ульянка и не испугалась, а все за нее обиделись: как так, дескать, ребенок проявляет по-всякому внимание, а он, как бирюк, слова не выговорит.

Он начал набирать номер брата, но на предпоследней цифре дал отбой. Надо было подготовиться. Размяться. Валеев отщелкал привычный уже номер покойного Николая, послушал без эмоций загробно-галактические гудки. Потом опять набрал номер брата. Сердце забилось. Словно он хотел признаться в любви или узнать в больнице, как прошла операция. Он надеялся, что трубку возьмет опять Ульянка. Но прошла минута, а гудки шли и шли без конца и края.

Настроение упало, как узорный платок на мокрый тротуар. И тут на Валеева снизошло озарение. Он смастерит для племяшки домик. Как только мысль начала в нем свою работу, усидеть он уже не мог. Переодевшись, взял фонарь и вышел на лестницу.

В подвале было тепло, пахло паром и мышами. Трубы, обернутые ватой, пофыркивали кипятком. Отомкнув перегородку своей ячейки, Валеев зажег лампочку и начал искать. Вынув фанерный чемодан с тряпьем, картонную коробку со старыми перестроечными «Огоньками», он добрался до угла, где хранился его плотницкий арсенал: пара метров елового бруса, пучки штапиков и нащельников, перевязанные веревочкой, жестяная коробка с гвоздями. Отдельно лежал грязный полиэтиленовый мешок с плитками столярного клея. Когда Валеев клал в пакет жестяную коробку, гвозди грохотнули дружно, словно где-то в коробке построились солдатские полки.

Домик… Когда хочешь хорошо что-то сделать в первый раз, нужно действовать по плану. Поэтому начал Валеев с чертежа. На голубоватой кальке, с вынесенными размерами, в двух проекциях, по всем правилам. Валеев и не подозревал, что можно было так соскучиться именно по черчению – по безошибочности и нематериальной тонкости, которых давно не было в его повседневной работе. Чертеж вышел – загляденье: прозрачное строение в лесах размерных линий и цифр. На кухонном полу была расстелена клеенка, на столе и табуретках лежали молоток, стамески, острейший сапожный нож, ножовка, лобзик, угольник, рулетка и огрызок карандаша.

Сегодня Валеев никому не звонил: без голоса выборматывая бесконечную песенку, он размечал, сверял с чертежом, отпиливал. К вечеру был готов каркас с диагональными распорками для прочности. Тонкие, как песок, опилки от лобзика горками золотились вокруг табурета. На кухне пахло смолой и потом.

Он давно уже хотел есть. Голод был не отпускной, не по режиму, а трудовой, настоящий. Только вот еды-то в доме почти и не было. Половинка черного и пара консервных банок с Нового года. Валеев открыл банку шпрот, нарезал хлеб. Мать вечно смеялась, как крупно он нарезает хлеб. Он ел и не отрываясь смотрел на каркас дома – со стропилами, проемами для дверей и окон. И думалось Валееву, как хорошо будет жить в этом домике большой дружной семье. Ну не прямо в этом, а в таком, только большом. Дети бесятся, прыгают на кроватях, молодая женщина, вытерев лоб тыльной стороной ладони, поставит в печную духовку противень с пирогом, а хозяин (может, даже и сам Валеев) будет читать книгу, поглаживая мурлыкающую кошку. А в гости придет брат с семьей, они будут сидеть в комнате, устеленной пестрыми половиками, за большим круглым столом, пить чай с пирогом. Он начнет рассказывать что-нибудь, и все будут его слушать открыв рот, даже жевать перестанут.

Дольше всего пришлось возиться с окнами и дверьми. Вместо петель пришлось прибивать маленькие полоски брезента. Двери и окна должны открываться: Ульянка же сразу захочет кого-нибудь поселить.

Утром дом Валееву не понравился. Он был слишком ненастоящий и простой. В нем не было ни правды, ни сказки. Был бы он хотя бы бревенчатый… Избушка с круглыми торцами бревен по углам… Валеев затосковал, ходил туда-сюда мимо неубранной постели, слушал молчание телефона. На кухне был остывший столярный разгром: опилки, на скатерке банка с остатками клея, щепки, погнутые мелкие гвозди. Вздохнув, он принялся наводить порядок. Какой ни есть, а домик был сделан. Даже с обклеенными прозрачной пленкой окошками. Даже со скамейкой, прикрепленной на крыльце, даже с желобками водостока, подвешенными под крышей.

Чуть успокоившись, он закончил уборку и собрался попить чаю. Однако в квартире не было ни крошки: два дня он никуда не выходил, поглощенный работой. Пустой чай? Как ни крути, надо было идти в магазин.

И вдруг вспыхнуло в голове: «пряничный»! Дом должен быть или совсем настоящим или по-настоящему сказочным. Валеев посмотрел на домик новыми глазами, как прежде на каркас: воображение вглядывалось в новые дали.

Есть хотелось страшно. Обув раздолбанные сандалии и взяв сумку, он вышел. Во дворе пахло дождем, изнанкой тополиной коры и битумом: прежняя дыра в углу двора была заделана, а теперь маленький обшарпанный каток вдавливал в выбоину черный крупчатый асфальт.

Выкурив по дороге сигарету, он слегка угомонил голод. В «Диетическом» купил картошки, молока, кукурузных хлопьев и пару банок тушенки. В кондитерском отделе Валеев взял разных пряников для примерки – по чуть-чуть.

Горячая летняя улица поднималась в гору, потоками курились запахи влажного воздуха, над головой паслись белые облака. Мимо проехал грузовик, грохоча незащелкнутым бортом. И опять тихо – только шелест хлопочущих листьев.

Он так спешил поглядеть на новый образ задуманного, что, даже не поев, принялся выкладывать из кулька на крышу домика пряники. Мягко благоухающие булыжнички ложились на скаты розовым узором, вроде пухлой черепицы. Правда, между пряниками выходили несказочные какие-то зазоры, но он сразу придумал: орехи в шоколаде или в сахаре – вот что здесь нужно.

Истратив все пряники, он еще раз, из другой комнаты, полюбовался на результат. Прищуриваясь, Валеев думал, как крепить пряники к стенам, как довезти домик до вокзала, как потом ехать в поезде, ничего не поломав, как привезти домик свежим. Радость взрыхлила душу. С балкона донеслась волна жаркого воздуха. Валеев надеялся, что будет дождь: очень уж парило. Но дожди или не вовсе не шли, или прокрадывались ночью, когда он спал.

Мысли о том, как устроить перевозку домика, привели в кладовку. Вдруг Валеев увидел на верхней полке часы-ходики: последнюю вещь, которая была изгнана из родительской комнаты и пока не вернулась из ссылки. Достав часы, обмотанные цепью с тяжелой гирькой на конце, с бессильно завалившимся маятником, он понес их в комнату. Размотал цепь, поправил маятник, обмахнул пыль. Гвоздь для этих часов так и торчал напротив родительской кровати. Валеев наощупь нашарил гвоздик петлей, выровнял корпус. На сусально-золотистом циферблате была изображена карета, запряженная тройкой лошадей, пытающихся в экстазе вывернуться наизнанку.

И все же это были те самые ходики и, очутившись на своем прежнем месте, они словно бы издали правильный щелчок, вроде недостававшего фрагмента мозаики. Он потянул за конец цепочки. В часах картаво застрекотало, гиря поднялась к циферблату. Валеев вспомнил, как они с братом пытались опередить друг друга и подтянуть гирю первым. Сейчас никто его не обгонит. Он подтолкнул тусклый позолоченный маятник, и часы, как ни в чем не бывало, принялись звонко отщелкивать секунды. Те самые.

Он вспомнил, как скрипели половицы, когда мать шла из кухни в комнату. Как теплела светом щель: мать читала перед сном газету или календарь. Едкая мелодия жалкости плыла по дому. Это было так невыносимо, что в такт часам он забормотал: «Мама, мама, мама, мама»… Вряд ли Валеев понимал, что молится. Внутри, в забытой, заповедной глуши зрело и наливалось мраком горе, давным-давно осевшее в венах, застрявшее в костях, сгорбившее мысли и замутившее зрение. Он не понимал, что происходит, что так тянет, вяжется в узел, рвется в горло, в нос, в глаза.

Глянул на расплывающийся перед глазами недопряничный домик, вжал ногти в ладони, потом опустился на пол. Ему вдруг показалось, что он умирает. Потом свернувшись, Валеев лежал на половике. Перед глазами уходили вдаль рыхлые бороздки, светились ворсинки, и мир родителей снова был рядом, готовый спасти прикосновением, голосом, силой.

Все было по-прежнему, только от обиды на смерть матери не осталось ничего. Отслоилось, оторвалось ото всех стенок, выскочило слезами и растаяло. В промытой, отпаренной плачем душе оказались аккуратные ответы на все вопросы, решения всех задач. На стены пойдут плоские тульские пряники, закрепить их несложно: обшить стены мини-балкончиками, куда пряники вставятся, как в пазы. Пряники надо закупать не раньше, чем за день до поездки, а укладывать прямо на станции. А еще понадобится большой лоскут чистой ткани или клеенки, чтобы скрыть домик от пыли и от чужих глаз. В шкафу как раз был большой мамин платок, один из тех, в которых она ходила в церковь. И еще: в крышу нужно врезать кольцо, чтобы было удобно переносить домик с места на место.

В их «Диетическом питании» тульских пряников не было. Валеев решил не мудрить, поехать к вокзалу: мысль о возвращении на пригородную улицу доставляла ему удовольствие. Ночью город трясла и выбивала буря. Но с утра опять пылало близкое солнце. Когда Валеев вышел из трамвая, точно из середки раскаленного утюга, со лба на бровь, с брови на веко сползла капля пота. В привокзальном скверике в пыли и оческах грязного пуха валялись сломанные ветки. Переходя железнодорожный мост, он чувствовал себя под прицелом солнца. Кривая улочка казалась сегодня еще кривее. Здесь ночная буря гуляла удалей всего. На кусты сирени налипли пакеты и клочья газет, ветки и листья валялись даже на проезжей части, а половина старого вяза висела на обрывках светлых волокон, уронив голову с неувядшими листьями на тротуар.

Валеев шел, удивленно поглядывая по сторонам. Ему даже померещилось было, что он ошибся адресом. Вроде он видел эти дома, а вроде и не видел. Пройдя несколько кварталов, он остановился и растерянно оглянулся. Магазина «Хлеб» не было. Он прошел еще немного, увидел колонку, из которой пил несколько дней назад. «Хлеб» был ближе к вокзалу. Он повернул обратно, шагал медленно, вглядывался. Были два дома похожих, с закрытыми ставнями, темные. Но магазин исчез. Вдруг его окликнул насмешливый женский голос:

– Чего потеряли, мужчина?

– Я? Ничего, – машинально ответил Валеев.

– Вы у нас вроде отоваривались недавно.

– А-а. А где магазин?

– Да на месте, где ему быть. Мы у него стоим. Ночью какое было, сами знаете, вон вывеску снесло. А ставни мы до сих пор боимся открывать. Вдруг опять начнется…

– Вот оно что, – пробормотал Валеев.

Женщина была в белой легкой кофточке с короткими рукавами. Она глядела прямо на Валеева, красного от жары и смущения.

– Так что, идем? – спросила она; солнце било по глазам и она щурилась. В этом вопросе Валееву послышалось не только приглашение в магазин. Здесь было еще подстрекающее женское приглашение в «мы». А может и не было никакого приглашения, поди разбери.

После неистового солнечного сверкания в магазинчике было совсем темно. Щелкнул выключатель, проморгавшись, холодно вспыхнули лампы дневного освещения.

– Что, пряничков захотелось?

– Есть такое дело.

– Свататься будем?

– Почему это? – Валеев оторопел.

– Почему? Как почему? Без пряников-то, говорят, не заигрывают. Ох мужчины, ну мужчины… – женщина спокойно любовалась его смущением.

Продавщице было лет тридцать пять – тридцать шесть, у нее были серые глаза и мягкие губы. Он хотел сказать, что стар для сватовства, но побоялся, что его не опровергнут.

– Тульских опять?

Почему-то Валеева тронуло, что она запомнила.

– Да. Четыре штуки.

– Почему четыре? – продавщица, уже надевшая бирюзовый фартук, явно настроена была поболтать.

– Я… Потом расскажу.

– Пото-ом? – игриво и протяжно переспросила она. – Ну потом так потом.

Валееву показалось, что женщина уложила его пряники с особой заботой, как бы поглаживая. Он поблагодарил и не ушел, стоял, глядел незряче на витрину. Спросить, как ее зовут?

Дома, снимая тяжкий от жары пиджак, он сидел на кухонной табуретке, перебирал в уме слова, выражения лица своей новой незнакомой-знакомой, вспоминал ее кофточку и еще почему-то сломанный бурей вяз. Не без сожаления он распаковал аккуратный сверток. Даже из кухни было слышно, как звонко тикают ходики в комнате родителей.

Утром в среду Валеев, еще не умывшись, решительно подошел к телефону и безо всякого волнения набрал номер брата. Никого. А что им делать в городе? Брата еще зимой проводили на пенсию, он с женой своей, с дочкой Татьяной и с Ульянкой почти безвыездно жил в Мокушеве. Зять Павел работал в заводоуправлении. Значит, сегодня и ехать!

Дачу строили долго, лет пять, в самые неблагоприятные для строительства времена. Цена материалов росла стремительно, денег не хватало, рабочие постоянно требовали прибавки. Несмотря на все, мокушевский дом вышел хороший: огромный, рубленый, поделенный на горницы, с просторной двухкомнатной мансардой, печкой на кухне, верандой. Летняя кухня, она же беседка, пряталась среди вишен. Брат всегда звал приезжать, но Валееву не по силам было частое пребывание в большой и шумной семье. Брат, кажется, думал его перевоспитать, приучить к общению в радушном кругу домашних, даже не подозревая, что именно это шумное тепло братниного дома яснее всего напоминает младшему его собственное положение. Все же порой Валеев действительно скучал по этой семье. Татьяна, пока была ребенком, любила с ним играть: он был послушен и безропотно принимал любые правила и требования. Сейчас это же происходило с Ульянкой. Татьяна опять ходила в положении, и прибавления ожидали к осени.

После бритья кожа горела от одеколона. Свежая рубашка, отглаженные брюки, начищенные ботинки: вроде не для дачи одежда, но можно ведь идти аккуратно. Валеев с сосредоточенным лицом взял большой плотный пакет и еще несколько пакетиков поменьше, увернул в газету острейший сапожный нож. В родительской комнате он достал из шкафа мамин белый платок, набросил на домик, нащупал кольцо. Хотел уже поднять подарок, но вдруг вспомнил, шагнул к часам и потянул застрекотавшую цепочку.

Вокзал сегодня был другим. Так всегда бывает в те дни, когда собираешься куда-то ехать. Сдерживая кряхтенье, Валеев взбежал по ступеням магазинчика, держа домик перед собой и нырнул в затон кондитерских ароматов. За прилавком стояла незнакомая девчонка в бирюзовом халате без рукавов и в бирюзовом же колпаке. Валеев почувствовал себя обманутым. Девчонка выжидающе смотрела на него. Помолчав, он достал из кармана список покупок. Бирюзовая наклонилась, принялась набирать розовых. Валеева раздражало, что он не видит каждого пряника в отдельности.

– Ли-ид! Лида! – натужно спела девочка из-под прилавка. – А у нас остались мятные пряники?

«Ну вот, еще и остались ли», – тоскливо подумал Валеев.

Из-за качнувшейся занавески показалась женщина. Он даже не признал ее сначала в светлом джинсовом костюме, в темных очках, придерживающих челку.

– Мятные? Ну не знаю, не знаю, – протянула она, скрывая улыбку. – Тут некоторые все покупают пряники да покупают. Уже целый гарем небось насватали, а все неймется.

Валеев не ответил, неорывно глядя на нее.

– А что это под простыней? – спросила Лидия.

– Это подарок для маленькой девочки, – он не решился сказать, что это его внучатая племянница. – Я хотел пряничный домик.

Продавщицы переглянулись.

– Ой, а покажите, пожалуйста! – попросила младшая.

– Да он так не так чтобы… Без пряников не смотрится.

– Какой фантазер! – сказала Лидия равнодушным голосом. – Кто бы мне сделал домик.

– Я сделаю, если хотите.

– Хочу, – заявила Лидия твердо. – Насть, дай-ка я обслужу товарища. Постоянный наш покупатель.

Валеев любовался движениями молодой женщины. Совок, загребая глазированные орехи из коробки, тихо погромыхивал. Он шел к вокзалу, не слыша тяжести домика и пакета со сластями. Мокушевская электричка ходила всего трижды в день и, несмотря на то что сегодня вторник, была набита людьми. Валеев, неся домик, словно огромный фонарь-ночник, пробирался к свободному месту у прохода. Напротив сидели два рыбака в высоких резиновых сапогах. У окна привалился здоровенный парень в тельняшке и с банкой «Отвертки». На лице у парня зафиксировалось строгое выражение, а глаза двигались плавно, точно рыбки в глицерине.

В Шерстякино рыбаки вышли, а еще минут через десять, в Голеевке, вагон опустел на треть, так что кое-где освободились даже сидячие места. Потемнели бегущие за окнами картины, леса стали сизо-монолитными, и по стеклам принялись косо чиркать прозрачные иглы, сразу распадающиеся на десяток дрожащих бисеринок. Затем все слилось в туманную мглу, в которой смутно мелькали контуры растущих у насыпи деревьев и телеграфных столбов. Через четверть часа электричка причалила к вздрагивающему причалу станции Мокушево.

Из дымного тамбура Валеев выскочил в дождь. Платформа танцевала стекляшками пузырей, на белом ситце, укрывающем домик, выступили серые пятна. Дождь шел плотно, стенами, и никакие зонты, никакие плащи не могли от него уберечь. Косолапыми перебежками Валеев бросился к кассе, под крышу. Здесь, на лоскутке сухого асфальта, спасались два подростка с велосипедом и дед, прижимающий к груди пышного черного кота.

Электричка, а потом и ее звуки скрылась в дожде за поворотом. Пенный язык темной воды медленно вползал на сухую площадку. Даже рядом с шумом дождя было слышно, как мирно мурлычет кот на груди старика. Минут через двадцать ливень стал тише, сквозь тусклый шелест проступили решетка ограды и контуры деревьев по ту сторону дороги. Затем от шума остались отдельные стебельки и струнки, а еще через пару минут осталось только соло капель с козырька павильона. Сквозь редкую челку этой капели были видны до мельчайших деталей станционные постройки, забор, яблони с маленькими зелеными плодами и зовущие вдаль зеленые огни семафоров.

С лязганьем пронесся длинный товарняк. Мальчики, взявшись с двух сторон за руль, повели велосипед по платформе (мокрый глинистый след заплывал водой и сразу делался нечетким). Дед, вздохнув, шагнул глянуть, что творится. Капля с козырька попала коту на дернувшееся ухо, и мирное мурлыканье оборвалось.

Валеев остался один. В зарешеченном окошке кассы теплился тусклый свет, вроде слабого чая. Подозрительно поглядев на небо, Валеев осторожно поправил домик на скамье и снял платок. Пряники были уложены стопкой и плотно обхвачены серой оберточной бумагой. Медово-гречишный аромат сразу отменил все прочие запахи. Валеев взял мягкий изразец с круглыми зубчиками по краю и плотно приложил к стенке домика, вложив в заготовленные пазы. На одну стенку ушло четыре целых плитки с вязьевой надписью «Тульский», еще одну пришлось располовинить ножом. Половинки он приладил по сторонам окошка.

Самое праздничное было – крыть крышу. Розовые и белые мятные пряники нарядно ложились пухлым шахматным узором. На чепец крыши четко легли продолговатые золотистые. Осталось вложить в зазоры орехи – в шоколадной и белой глазури. Приходилось слегка проталкивать каждый орех пальцем – для плотности. Домик в глазурных орнаментах лучился красотой и сдобной радостью. Валеев поспешно набросил на крышу белый платок. «Только бы без дождя»…

Он примерился выйти из-под козырька, попасть в такт капели, чтобы ни одна капля не попала на платок, не просочилась и не попортила глазурь. Вдруг вспомнил, что давно хочет курить…

Чтобы попасть в сады, надо было обойти станционный домик, пройти по дорожке через лесополосу, потом километра полтора топать через поле. Сумрачный перелесок отряхивал остатки дождя, неуверенно пробовали петь птицы. А потом, через сотню шагов лес распахивался, и впереди разверзался зябкий простор: неразрывно бегущие низкие тучи и мокрые поля, прочерченные лесистыми оврагами. В поле уходила дорога: две колеи, залитые водой, и травянистый перешеек между ними.

Как ни старался Валеев идти аккуратно, вскоре ботинки осклизли от тяжелой глины. Где-то на середине поля из травы выполз желтый «Москвич», натужно пробирающийся по грязи. Валееву пришлось спешно войти в заросли мокрого гороха, высоко подняв поклажу. Вскоре поле набежало на дощатый забор и отхлынуло обратно. Через калитку рядом с воротами Валеев вошел в сады. У ворот на выкрашенной красной краской пожарном стенде висели красное ведро, красная лопата, красный топор и красный огнетушитель. Дорога была пуста. Дача брата была в самом углу садов.

Домик-подарок был довольно увесистым даже без пряников, а теперь металлическое кольцо резало немеющие пальцы. Валеев менял руки, останавливался. На брюки и ботинки лучше было не смотреть.

Из трубы поднимается перламутровый дымок. Дом располагался в глубине сада и с дороги за деревьями виднелись только крыша и верх мансарды. Валеев прошел по выложенной плитками дорожке и остановился у крыльца. Окна, застеленные паром, скрывали то, что происходило в доме. Он долго соскребал глину с подошв о металлическую решетку у крыльца, потом, ступая самыми углами каблуков, поставил гостинец на лавку, дотянулся до ближайшего окна и осторожно постучал.

Через пару секунд по запотевшему стеклу мазнула ладонь и Валеев разглядел лицо Нади, жены брата. Лицо удивилось, отвернулось, и тут же еще одна ладонь разъяснила на стекле повыше прозрачную полынью для лица Валеры, брата. Брат сразу обрадовался, даже не успев удивиться. Потом оба лица исчезли, глухо хлопнула дверь внутри дома, потом еще одна. Дверь распахнулась, и на порог выкатились брат в меховых чунях, Надя с наброшенным на плечи полушалком и их дочка Татьяна с огромным животом.

– Леня! Ну ты молодцом! – забасил брат, перебивая женские «здрасьте». – Человек, одно слово, с большой буквы.

– Здрасьте.

– А вовремя-то как, дядь Лень! Только мы у чая пристроились!

– Идите, идите, идите все в дом скорее, – нетерпеливо сказала Надежда, укутавшись поплотнее в полушалок.

– Ой, дядь Лень, а что это?

Валееву не хотелось показывать домик никому, кроме Ульянки, или, по крайней мере, раньше Ульянки.

– Это? Это так… пока… – Однако, боясь показаться нелюбезным, прибавил: – Сюрприз.

Он разулся перед крыльцом: не хотел наследить. Грязь на мокрых брюках физически мешала идти в дом. Нет, сегодня он не будет ни чудным, ни молчуном. На веранде у порога толпилась обувь мужская, женская, детская, причем взрослая была стоптана и разбита, а Ульянкины босоножки и сапожки – совсем новые.

– Ну чего ты там стоишь! – гремел Валерий.

– Мне бы почиститься. Щетки у вас нет?

– Дядя Леня! Это так не отчистить, пусть подсохнет. Пойдем, я из Пашкиного дам переодеться, – сказала Таня, и ее он сразу послушался: беременная.

«Где же Ульянка?» – думал Валеев, бочком и на цыпочках проходя на веранду. На веранде пахло укропом и зелеными помидорами, лежавшими на всех подоконниках. Домик он поставил здесь же на стуле.

Через несколько минут в широченных и коротковатых вельветовых брюках умытый Валеев сидел за столом. Лицо у него было бледное и торжественное.

В доме брата был тот простодушный уют, в котором нет ни благородного вкуса, ни продуманного стиля. Старый немецкий шкаф орехового дерева, большая кровать с двумя подушками, покрытыми вязанными воздухами, пол выстелен полосатыми бабушкиными половиками. Круглый стол в середине комнаты одет клеенкой с рисунком из фруктов. На обклеенной обоями стене постукивали часы с кукушкой, в углу рядом с иконой Тихвинской Божьей Матери висел вырезанный из журнала постер «Спайс герлз». Противоположная стена, отделявшая комнату от кухни, поблескивала печными зеленоватыми изразцами. Некоторые плиточки хранили жар очага по полтора дня. У кровати стояла игрушечная коляска с лежащей в ней для чего-то деревянной толкушкой.

«Куда же подевалась Ульянка?» – все хотел спросить Валеев, слушая футбольные проповеди брата, и еле улыбался.

Его ни о чем не расспрашивали, рассказывали сами. О повышении Павла, о недавней буре в городе, о рыбалке. Воздух в доме был чуть сыроват, как бывает на даче после дождя, когда печь еще как следует не протопили.

– Ульянка у нас сегодня выдала, – не без гордости ухмыльнулся брат.

– Что? – Валеев перестал улыбаться.

– Посадили наверху. Наказана, – недовольно сообщила Надежда. При этом было не совсем понятно, недовольна ли она тем, что внучка натворила, или тем, что с бедным ребенком так обошлись.

– Ничего-ничего, – сказала Татьяна, разламывая сушку, – посидит, подумает. Не в угол же поставили, не на горох. Скоро от дачи вырубки останутся.

Валеев поднял брови.

– Слушай, – с удовольствием начал брат. – Сижу я утром после завтрака в комнате, Надя на кухне что-то рубит, режет. Щелк-щелк-щелк по доске. Чик-чик-чик. Заразительно так.

– Что-то ты не особо заразился, – возразила Надежда.

– Вот Ульянку, видать, и повело хулиганить по хозяйству, – прибавил Валерий строгости в голосе.

– Хочешь сказать, это от меня пошло?

– А от кого? Я, что ли, стахановское движение на кухне затеял?

– Нет конечно. Если бы от тебя, она бы «Спорт-экспресс» читала, – ответила Надя сердито.

– Что-о? Мы дров с Павлом сколько напилили? – возмутился Валерий.

– Вы напилили, а она наломала, – сказала тихонько Татьяна; женщины засмеялись.

Валерий приподнял грозно бровь и сказал:

– Ты меня слушай, Леонид, я один тебе правду расскажу. Все, значит, заняты своим делом, – он подозрительно посмотрел на женщин, – а потом я чего-то спохватился… Ульянки нет! Позвали. Наверху нет, в комнатах нет, на веранде нет. Я одеваюсь, иду на улицу. И тут смотрю: идет к дому наша девочка. Без куртки, в одном платьюшке, хорошо еще – в сапожках. Идет и тащит ведро. «Деда, – говорит, – я по хозяйству помогла. Сейчас будем с бабой варенье варить».

– Ты «бабу»-то не приплетай, – возмутилась Надежда.

– Ребенок сказал, не я. Какое варенье, думаю… Глядь – а в ведре вишни. Неспелые, мелкие, с листьями вместе. Полведра без малого.

– Хорошо еще маленькая, снизу только оборвала, – сказала Татьяна.

– Господи, да что страшного! – проворчала бабушка. – Помогает ребенок, как может. Сами не объяснили, а ребенка…

– Мама! Она знает, что нельзя ничего делать без спросу. Знает же?

Видно было, что тема эта уже обсуждалась сегодня не раз, и полного согласия между Таней и родителями нет. Дед с бабой были настроены побаловать Ульянку, которую вообще любили все, особенно сейчас, когда Таня ждала прибавления. Ульянка не могла понять, что через пару месяцев перестанет быть единственным ребенком, круги семьи обовьются вокруг еще одного, нового человека, и многое тогда изменится. Она не понимала, но понимали все остальные и смотрели на нее с сочувствием. Доласкать, донянчить, додать все то, чего потом давать не получится и из-за чего время от времени будет посещать чувство вины, то законно, то понапрасну.

– А ты, Лень, чего там на веранде такое поставил? – спросила Надежда.

– Да вот, гостинец, – выдавил из себя Валеев, – Ульянке как раз.

– Что за гостинец? – спросил Валерий.

– Не знаю, она ж вроде наказана, – засомневалась Татьяна.

– Так что, нам-то не покажешь? – продолжал интересоваться старший.

– Я хотел сначала Ульяне, – пробубнил Валеев.

Минуту-другую все молчали, было слышно, как скрипнул стул, баба Надя отхлебнула остывшего чаю, а Таня аккуратно складывала хрусткий конфетный фантик. Валеев знал, что его гостинец все расценят как очередную холостяцкую дурь, только Ульянка сможет его одобрить. Между Валеевым и остальными опять смеркалось взаимное недовольство. «Зачем только я приехал», – подумал Валеев с тоской. Он встал из-за стола, ни на кого не глядя, и вышел на пахнущую помидорами веранду. В потемках белели складки маминого платка. По окну задумчиво водила листьями ветка яблони.

Он тяжело вздохнул, с усилием поднял гостинец и понес в тепло, непроизвольно замедляя шаг. Глаза обратились к подарку. Валеев хотел поставить домик на пол, да пожалел, поискал глазами табурет, но Валерий показал: ставь, мол, на стол. В считанные мгновения середина стола была расчищена. «Оп-ля», – обреченно сказал Валеев и осторожно потянул вверх платок:

– Вот.

– Да-а… Это… Ну-у, брат, ты воздвиг… Я не ожидал. Как гром на ровном месте, ей-богу! – басил Валера. – Да это же сказка! Это песня прямо!

– Дядечка Ленечка! Сколько же это времени ты делал! Красоту такую! И все для Ульянки нашей? – Таня смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Баба Надя только головой качала восхищенно.

Он хотел что-то сказать, но не сказал, просто стоял среди комнаты красный.

И как же вкусно и красиво пахло разными пряниками!

Все заговорили разом, про доброту, про фантазию, про то, какой он родной человек, а Валееву хотелось сжаться, спрятаться – хоть в тот же домик, – но обязательно слушать, бесконечно слушать этот поток мягких слов.

– Пусть сходит к Ульянке и приведет ее, а? – Валерий посмотрел на Татьяну. – Как, дочка?

– Да конечно пусть. Ради такого дела… – Таня была растрогана.

Прямо за дверью начиналась неширокая, но довольно крутая лестница, по которой он стал подниматься наверх, в мансарду. Но не пройдя и половины ступенек, задержался, услышав наверху строгий детский голос:

– Господи-барбосподи! Ну что ты за человек такой! У меня от тебя сердце болит, понимаешь? Все дочки как дочки, а ты на себя посмотри! Новое наденешь, как поросенок… Ох, божечки мои, ох мои божечки.

Осторожно поднявшись наверх, он оказался рядом с комнатой, где обычно оставляли гостей, и, тихо постучавшись в приоткрытую дверь, заглянул. Ульянка сидела в кресле, держа на коленях зеленую встрепанную утку с желтым клювом. Увидев его, от неожиданности закрыла рот ладошкой, смотрела на него круглыми глазами.

– Привет! – сказал Валеев.

Ульянка, вместо того чтобы поздороваться, подхватила свою утку и, обогнув гостя, тихонько шлепая босыми ногами, побежала по лесенке вниз. Валеев постоял-постоял, да и поплелся следом, слыша снизу голоса:

– Ты чего? Босиком!

– А где дядя Леня? Ульяна!

– Да положи ты эту утку!

Вошел Валеев. Все посмотрели на него. Ульянка спряталась за маму и выглядывала из-за нее. Утка тоже выглядывала из-за мамы, но смотрела не на Валеева, а в угол, на Тихвинскую Божью Матерь.

– Да что с тобой! Вот чудо, – сказала баба Надя. – Застеснялась.

– Посмотри, Ульяшка, что тут!

Ульянка повернулась к деду, увидела домик и сказала «ой».

– Смотри, какой домик, совсем настоящий, видишь, как пахнет! Понюхай, – Татьяна подталкивала Ульянку к столу. Ульянка глянула на Валеева, вдруг улыбнулась хитро и подошла к нему, а не к домику.

– Привет, – сказала она бодро.

Валеев стоял молча.

– Ну вот, не все же дяде Лене стесняться, пусть и девочка немного посмущается, – засмеялась Таня.

Ульянка подошла к столу и стала смотреть на домик. Не отрывая глаз, она спросила:

– Мы его съедим?

Отчего-то всех смутил этот вопрос.

– Поедим, а он опять пряниками покроется, – нашлась баба Надя.

– Почему покроется?

– Такой это домик волшебный.

Ульянка осторожно протянула руку и провела пальчиком по выпуклым буквам «Тульский» (взрослые напряглись, изготовясь пресечь в случае необходимости любое хулиганство). Потом сунула палец в рот и поглядела на маму. Не успела Татьяна сделать дочке замечание, как та быстренько подошла к деду Валере и сказала:

– Я хочу погулять с дядей Леней.

Таня и отец переглянулись.

– Мокро там, доча, дождик был… – начала мама.

– Ничего, – легко возразила Ульянка, – мы сапоги наденем и куртки. Мам?

– Не знаю…

– Пусть погуляют, Танюша, ничего, – поддержала внучку баба Надя.

Ульянка подошла к Валееву, по-прежнему стоявшему столбом посреди комнаты, взяла за руку и повернула к коридору.

– Надевай сапоги папины. Я тоже надену желтые. И пойдем.

– Может… грязно? – робко спросил Валеев не то Ульянку, не то остальных.

– Ничего, мы же в сапогах будем, не бойся.

Валеев послушно обул высокие Пашины сапоги, накинул его же штормовку, взял на всякий случай пакет с остатками пряников.

– Мы пошли, – сказала девочка провожающим, – не скучайте тут.

– Недолго только, дядя Леня, – сказала Таня.

– Ладно, мама, – ответила Ульянка, таща Валеева, как на буксире.

В сыром воздухе холодела вечерняя ясность. Дорога блестела лужами, лужицами, водой в колеях, мокрой щебенкой.

– Чудной все же Леня наш, – с улыбкой сказал Валерий, вернувшись в комнату и садясь за стол. В руке у него был пупсик, подобранный на веранде.

– А кто не чудной-то? – Татьяна осторожно присаживалась к столу, отодвинув стул. Она смотрела на домик светлыми глазами и была сейчас чрезвычайно похожа на Ульянку.

– Мама говорила, отец был такой. Молчун.

– Ты-то у нас точно не в отца. – Надежда потрепала мужа по плечу. – Ох, пойду-ка попробую варенье из Ульянкиных вишен сварить. Кто его знает, может, получится что…

– Ну и семейка у меня! – сокрушенно сказал Валерий, открывая дверь пряничного домика и заглядывая внутрь. Старательно щурясь, он бережно провел пластмассового пупсика в пряничную комнату и теперь усаживал у пряничного окошка.

Двое шли за руку, заходя в каждую большую лужу, останавливаясь посередине, притопывали и глядели на круги, бегущие по яркой серебряной амальгаме. Валеев пошуршал рукой в пакете, выловил мягкий розовый пряник и ни слова не говоря протянул Ульянке. Она взяла маленькими пальчиками с крохотными грязными ноготочками и сказала:

– Возьми себе тоже. – И, запихивая пряник в рот, успела спросить: – Откуда у тебя такой домик?

…Они были уже за забором и шли по краю луговины. По полю, зажигая цветки сурепки, поплыл в сторону леса мягкий солнечный лоскут, набежал на перелесок, проявив и разделив лес на совсем разные деревья.