Редкие уцелевшие фонари перемигивались тусклыми закопчёнными стеклами, а кривые желтые пятна света вместо спокойствия и чувства безопасности вызывали брезгливость и желание обойти то мерзопакостное содержимое, которое было явлено на всеобщее обозрение этим самым светом. То тут, то там от едва освещенной улицы отходили слепые переулки, в которых что-то копошилось, попискивало и изредка невнятно ругалось. Из черных провалов дверей несло канализацией и застарелым дешевым спиртом.
Шумный проспект с его большими витринами, иллюминацией и вездесущими туристами давно остался позади, уступив место заколоченным окнам, разбитым лампочкам и настороженной тишине окраин. Я уже не был рад, что решил скоротать дорогу через трущобы: часом раньше — часом позже, не имеет большого значения. Но кто слушает голос разума, когда в сердце звенит сладостное предвкушение?
Рядом обиженно сопел Кирман, старательно закрывая нос при малейшем движении затхлого воздуха. Я знаю — он потом измучает меня нотациями. Его пугают даже широкие главные улицы. А что уж говорить о сырых, прогнивших окраинах? И я, чтобы хоть как-то загладить вину, поначалу пытался шутить и рассказывал старые несмешные анекдоты. Но всё было впустую. В итоге мы шли молча: я обижался на Кирмана за то, что он такой трус, а он на меня — за то, что я такой идиот. Всё как обычно.
И пока мы делали вид, что ничего не происходит, я не заметил, как мы забрели гораздо глубже, чем я планировал. Фонари стали попадаться реже, зато крысы, уже не таясь, провожали нас недобрым взглядом, масляно посверкивая черными бусинами глаз из-под мусорных баков, а к уже привычному запаху помоев временами примешивался сладковатый душок тлена.
Я поскорее свернул в первый же боковой проход и быстрым шагом направился к проспекту. Бог с ним, с голосом сердца и романтическим бредом — жизнь у меня одна, и я не хочу стать закуской для креджа или чем-то не угодить местным. Я прибавил хода, а Кирман еще глубже засунул руки в карманы.
Вдруг позади нас раздался крик.
Разбитый кривыми улицами и искаженный расстоянием, он всё же был человеческим… женским. У меня по спине пополз холодок, стекая тонкой струйкой от затылка куда-то в область копчика. Я словно прирос к асфальту и не мог двинуться дальше, пока жуткие отзвуки не замолкли в темных проулках. Кто-то потянул меня за рукав, я оглянулся и увидел мертвенно бледное лицо Кирмана. Его губы тряслись, а на штанах расплывалось мокрое пятно. Он настойчиво тянул меня подальше отсюда, что-то бормоча и затравленно озираясь.
Когда я почти убедил себя, что мне померещилось, и что не моего ума это дело, крик повторился. Это был даже не крик, а вопль отчаяния и безысходности.
И словно какой-то выключатель щелкнул в голове: я выдернул руку из дрожащих пальцев Кирмана, толкнул его в сторону центра и метнулся назад, в черный, беззубый зев переулка. Перескочил через мусорную кучу; обогнул обвалившуюся стену; нырнул в слепую дыру подвала и выбрался через разбитое окно на другой стороне.
Притормозил, чтобы прислушаться.
А голос всё метался, пойманный в сети вонючих тупиков и проулков. Теперь уже это были не одиночные крики. Женщина кричала, почти не переставая: то громче, то чуть тише. Крики перемежались грубым хохотом и ругательствами.
Я снова припустил, срезал через окно и, высадив трухлявую дверь, с облегчением понял, что правильно выбрал направление: в старом полуразвалившемся сарае в конце темной улицы мерцал слабый рыжеватый отблеск. Оттуда уже не кричала, а, мне показалось, слабо хрипела женщина, и, забивая ее беспомощные стоны, оживленно ругались несколько мужчин.
Я осторожно, стараясь держаться в тени, подобрался поближе и присел, вздрагивая от каждого шороха. Вдруг дверь распахнулась, и из нее вывалились три шатающихся фигуры. И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Я с ошеломляющей ясностью понял, что я, без сомнения, самый большой идиот во всем этом городе. От одного взгляда на этих троих желудок стиснуло спазмом, и я никак не мог решить: то ли меня сейчас стошнит, то ли я упаду в обморок.
Все трое были пьяны, но от того казались еще страшнее. Коренастые, крепкие, кривоногие, с блестящими бритыми головами. Один из них повернулся, и мелькнул плоский, переломанный нос. В этот миг я совершенно точно понял, что, если попадусь, кто-то из них оставит меня навсегда лежать здесь, в чужих испражнениях рядом с той несчастной, спасителем которой я себя возомнил.
Я едва успел юркнуть за угол, как они, спотыкаясь и громко икая, прошли в паре шагов от груды щебня, к которой я прилепился. Я задержал дыхание и умолял сердце стучать не так громко или вовсе остановиться. Кровь шумела в голове, а дыхание вырывалось со свистом, не давая расслышать чужие шаги. Я зажмурился и стиснул зубы.
Только бы не заметили!
Но троица прошла мимо, не обратив на меня никакого внимания. Я выждал, пока они отойдут, и на животе, размазывая грязь, подполз к краю кучи. Ущербная желтая луна плеснула мутным светом на три мускулистых силуэта, исчезающие в темном проеме между домами, и, устыдившись, скрылась в плотных коричневатых облаках, похожих на куски ваты, разбросанные неряшливым ребенком.
Подождав еще пару минут для верности, я выполз из своего убежища и, стараясь не делать лишнего шума, перебежал в тень крыльца. Рассохшиеся ступеньки противно заскрипели, и я одним прыжком преодолел оставшееся расстояние и проскользнул в приоткрытую дверь.
Если сказать, что я был поражен, то это будет вранье. Я не сразу даже понял, что увидел, а когда осознал, показалось, будто мне в затылок спустили курок. Желудок снова дернулся.
В дальнем углу небольшой захламленной комнаты прямо на каменном полу бордово переливались угли, наполняя ее теплым неярким светом и отражаясь рыжими искрами на светлых волосах девушки. Она лежала на боку у стены на старом заплесневелом тряпье, как сломанная кукла — в неестественной позе, с безвольно откинутой назад головой, словно ее небрежно, пинком ноги, перевернули да так и бросили: одна рука подмята, острое плечо больно упирается в пол, а вторая безжизненно вытянулась к огню, и видно было, что под левой грудью на коже у нее какой-то рисунок. Татуировка? Несмотря на то что всё ее тело было изуродовано кровоподтеками, ссадинами, а где и настоящими ранами, она была невероятно красива — нереальна, почти совершенна.
Я бы так, наверное, до утра и стоял там, но девушка шевельнулась, и наваждение пропало: я был в полутемной, пропахшей табаком и насилием комнате, а передо мной лежала избитая, голая девчушка, не понятно, за какие грехи заслужившая такое. Она снова застонала, и я, очнувшись, стащил новую, только сегодня купленную, фуфайку и натянул на девушку. В поисках чего-то еще, чем можно было бы укрыть ее, я оглядел комнату: возле очага валялся старый фонарь и штук пять пустых бутылок местного пойла, под окном догнивали остатки стола, а рядом — и книжного шкафа с раскисшими от сырости книгами; вдоль правой стены было некое подобие лежбища — просиженный развалившийся диван и куча грязных тряпок. Не найдя ничего приличного, я завернул девушку в старое покрывало, прихватил фонарь и, бережно взяв ее на руки, вышел на улицу.
Я только успел сделать несколько шагов и свернуть в тень дома, как снова услышал те самые страшные голоса. Вы можете называть это как хотите — шок, ступор — я знал, что это был обыкновенный страх. Ужас, который приковывает ноги к земле и не дает сдвинуться с места. Единственный выход в город находился там, откуда доносились голоса, а в том проулке, куда я свернул, были лишь голые каменные стены без единого окна, всё те же приближающиеся голоса с одной стороны и невысокий жестяной заборчик с другой — хлипкая граница владений креджей.
Не могу сказать с уверенностью, чего я боялся больше — верной мучительной гибели от рук трех, а может и больше, садистов или, возможно, не менее мучительной гибели от рук таинственных обитателей Лабиринта Скелетов.
Но выбирать мне было особо не из чего: с одной стороны — смерть без вариантов, с другой — тоже смерть, но, возможно, не сию минуту, а через четверть часа или раньше. Я не знал этого, а потому выбрал Лабиринт.
Да, там мне грозила опасность не меньше, и я уже приготовился умереть, но одно я знал точно: несчастная девушка больше не попадет в эти мерзкие, жадные руки. К этому старому заборчику те, кто сейчас гомонят в пустой комнате, и близко не подойдут — никто не нарушает границ креджей безнаказанно.
Все эти мысли пронеслись за один миг, я успел только раз вздохнуть. А потом, когда я решил, что делать, исчез свинец из ног, в голове прояснилось, и я, крепче прижав свою ношу, с невероятной легкостью добежал до забора, аккуратно переложил теплый сверток на другую сторону и перелез сам, успев услышать только вопль, полный бессильной ярости.
На той стороне никто на меня не набросился, не полезли из щелей красноглазые чудища, брызгая ядовитой слюной, не впились в тело сотни отравленных игл. Не случилось ровным счетом ничего — улица как улица, не в пример чище, чем позади меня.
Я огляделся повнимательнее: та же брусчатка, только без помоев и грязи, такая же узкая улочка, зажатая между каменных стен без окон, те же старые разбитые фонари, но не было в ней ужаса, которым дышала другая половина города, не было душных, воняющих смертью испарений, пропитавших городские трущобы. Облупившиеся стены не покрывали многие слои похабных надписей, никто не стонал и не харкал в темной глубине домов, не было даже вездесущих крыс. Тишина и стерильность, и навязчивое чувство, что за тобой наблюдают.
Я медленно встал, бережно поднял застонавшую девушку и осторожно, словно по палубе маленького катерка во время шторма, двинулся вглубь Лабиринта.
Сначала я крался, выверяя каждый шаг, но мало-помалу успокоился и перестал шарахаться от собственной тени. Никто достоверно не знал, каков он, Лабиринт Скелетов, насколько он велик и что там находится, были лишь старые карты, которые составляли еще до того, как здесь появились креджи. Говорили, что давно некий сумасшедший ученый ставил эксперименты над людьми, а креджи — это его неудачи, генетические уроды, вырвавшиеся на свободу, выжившие и обозленные на весь свет.
На них велась настоящая охота. Мать рассказывала, что за голову креджа давали вдвое больше, чем она тогда зарабатывала в месяц. Но креджи оказались умнее: они объединились и отвоевали себе право на жизнь и территорию, и теперь любого, кто сунется на их половину, ждет неминуемая гибель, как и любого креджи, который появится в людской части города.
Я брел, стараясь держаться вблизи границы, но в итоге всё равно заблудился и потерял всякое направление. Несмотря на то, что не было видно ни души, меня навязчиво преследовал чей-то недружелюбный взгляд. Стоило повернуться спиной к зданию, как между лопаток начинали шевелиться волоски, но я по-прежнему не слышал ни шороха. Город словно вымер, и эта враждебная тишина пугала меня больше, чем полчища мутантов, со злобными воплями лезущие из окон.
Девушка снова застонала, и я решил, что нужно ее осмотреть. Свернув в ближайший подъезд, я поднялся по ступеням и зашел в первую же дверь. Это оказался какой-то офис: первую комнату занимали серые кривоногие столы, нестройными рядами выстроившиеся вдоль стен, повсюду были разбросаны кипы бумаг, а на окнах висели истлевшие жалюзи. Я осторожно опустил девушку на ближайший стол, и она, застонав, открыла остекленевшие глаза. Я отшатнулся — столько в них было страха и пережитого унижения. Она слабо сжала мой локоть и, теряя сознание, прошептала:
— …не надо…
И вот я, грозный покоритель женских сердец, который хвастался самообладанием и уверял, что ничего на свете не боится, уже, наверное, в десятый раз за этот вечер растерялся. Я не знал, что должен сделать. Как спасти незнакомку, которая, возможно, будет стоить мне жизни? Я лихорадочно перекапывал закрома памяти, пытаясь найти хоть что-то полезное, и вдруг вспомнил, как просиживал вечера в больнице и помогал отцу ухаживать за пациентами. И как я испугался, когда через большие распашные двери в холл вкатили носилки с окровавленным парнем. У него была пробита грудная клетка, и что-то страшное случилось с ногой, я побоялся смотреть, но он непрестанно стонал, а его кровью, казалось, был залит весь пол. В тот вечер за его жизнь билась половина врачей больницы. Они облепили каталку еще на подходе к зданию; светили ему в глаза фонариками; щупали шею; кололи что-то, я не запомнил. Я помнил только его глаза, такие же стеклянные, полные боли и страха.
К слову сказать, тот парень все-таки выжил, но после этого случая я перестал ходить в больницу и оставил мечты стать хирургом: я не хотел видеть человека изнутри и не хотел смотреть на чужую смерть. Вместо этого я решил учиться на юриста, которым так и не стал.
Это всё промелькнуло у меня перед глазами и забылось, оставив наедине со страхом и беспомощностью. Я нервно переступил, и что-то ткнулось мне в бедро: оказалось, по дороге я умудрился не потерять и не разбить фонарик. Я посветил девушке в глаза, не зная, что должен там увидеть, и ужаснулся — лицо превратилось в сплошную кроваво-красную маску, на тонкой шее виднелись уродливые сизые полосы, а пушистые светлые волосы слиплись от крови и грязи. Я поскорее выключил свет и убрал фонарь в карман.
Нужно было срочно что-то делать, иначе все мои старания пропадут зря — ей нужна помощь и не моя, а опытного врача. Я поплотнее завернул ее в покрывало, подоткнул края и, взяв на руки, направился к выходу. Под ногами проскрипело битое стекло, и я открыл дверь…
Сердце споткнулось, сбившись с ритма, невпопад стукнулось где-то в горле и, пару раз трепыхнувшись, застучало в бешеном темпе.
Я понял, что исчерпал отмеренный мне на сегодня запас везения: ото всюду, куда ни глянь, на меня смотрели креджи. Я знал, что это они. Синюшная кожа не светилась в темноте, из головы у них не росли рога, а изо рта не капала зеленая слюна, прожигая асфальт. Но они были настолько чужды этому миру, что сложно было поверить, что когда-то они были людьми — любили, ненавидели, смеялись или плакали над своими маленькими людскими бедами. Сейчас они молча стояли: ни шороха, ни шепота, ни хотя бы покашливания. Как армия восковых фигур в музее психопата.