Отец Ильи, Иван Тимофеев; мать, Ефросинья Яковлева. Он сиднем сидел за какой-то грех деда своего, ушедшего в монастырь в Киев. Когда странники его отпоили, то он сказал: «Кабы мне столб с кольцом в небо утвердить, я бы землю с места поворотил», и этой-то силы ему поубавили.

Илья на печи, под собою, яму протер, так что видна была только борода с головою, да и та все ныряла; он день и ночь молился, поклоны клал. Сидя на печи, он слышал не раз вести про Соловья-разбойника, который промеж Киевa и Чернигова на дорогу залег; Илья задумывался, вздыхал и расспрашивал об этом деле странников. «Чего тебе до него, дитятко?» – говаривал отец, и Илья замолкал, но во сне и наяву все воочию видит Соловья-разбойника: молиться не дает, окаянный. Есть одно предание, которое говорит, что Илья встал, когда возгласили в церкви «Христос Воскрес», в ночь на Светлое воскресение.

Коня богатырского Илья купил у карачаровского дьячка, шелудивым жеребенком, за три деньги, вывалял его в росе на тридевяти утренниках, и вывалялся жеребеночек конем богатырским; ест он одну белояровую пшеницу (пшеничку-кукурузу), пьет одну росу утреннюю.

Пытая мечи булатные, Илья сокрушал рукояти их, сжимая в кулаке; кинул он мечи эти бабам лучину щепать, а сам выковал себе из трех полос булатных три стрелы, закалив их в утробе матери сырой земли.

Когда Илья стал просить благословения родительского в Киев на богатырские подвиги, а Иван Тимофеев недоверчиво усомнился, то он, созвав понятых людей, вышел на Оку, уперся плечом в гору, сдвинул ее с крутого берега и завалил в Оку; под Муромом и поныне указывают старое русло Оки, засыпанное Ильею. Тогда родители его благословили, наложив, однако, заклятие ехать не на Чернигов-град, где залег Соловей, а объехать на Киев околицею; и, второе, не проливать напрасно христианской крови, людей не обижать.

Илья на прощанье пустил корочку хлеба по Оке-реке за то, что поила и кормила его, и взял с собою в ладонку горсть родной земли.

Пустившись в путь, Илья дал первый ускок в полпути до Мурома (версты полторы): тут из-под копыт богатырского коня живой ключ ударил, бьющий и поныне; над ним поставлена часовенка во имя пророка Илии. На родник этот поныне медведь ходит испить водицы, понабраться богатырской силы. За другим ускоком Илья, на перелете через Муром, снял шапку и перекрестился супротив Троицкого монастыря; а за третьим ускоком очутился уже под лесами брянскими.

Разогнав шайку разбойничью тем, что расщепил сырой дуб стрелою в черенья ножевые, Илья наехал на остав, костяк богатырский, предал его честно земле и засыпал великим курганом, который где-то и теперь стоит.

Затем он освободил Кинешму от литвы[43], за что князь Кинешемский и все жители, кумирники, обратились в христианство. Также освободил он Чернигов, бывший в осаде, и, полонив Соловья-разбойника на перепутье, явился в Киев, на широк княжий двор, к вечерне того же дня, в который отстоял утреню в Карачарове.

У Владимира, ласкова князя Солнышка, было столованье, почестной пир, и речь шла о Соловье-разбойнике, который много народу перегубил; в это время докладывают, что чужой детина приехал, Соловья в тороках привез. «Приезжий детина крепко завирается, коли Соловьем в тороках похваляется», – решили все застольные богатыри и пошли с великим князем и с княгиней Апраксеевной на княжье широкое крыльцо. Там увидали Соловья, в сыромятных путлицах, в тороках; он одним глазом на Киев, другим, по старой привычке, на Чернигов глядел; висит травяным мешком, согнут корчагою. Илья сказывает князю похождения свои; девять сынов или зятьев Соловья, спасаясь от Ильи, обратились в воронов, с железным клювом, и живут поныне. Тут прискакал гонец из-под Чернигова с вестью об освобождении его Ильею, которого повели почетно на княжий пир, и пр. Илья побратался с Добрыней, с Алешей Поповичем дружно жил; съезжался с Каличищем перехожим, с которым у дьячка карачаровского вместе грамоте учился; он-то надоумил Илью, что чудище Полканище, Полкан Полканович, в Киеве людей поедает, по-туриному жвачку жует. Илья обменялся одежей с Каликой и сам, побираясь, прошел в Киев, был принят как нищий в княжьих палатах, где застал Полкана у полдника: ему подавали целого быка зараз, а брагу пил он из котла, подымая его за уши, как из стопочки. Стоя скромно у печи, Илья сказал ему пословицу: «У моего у сударя у батюшки была прожорлива кобыла, да немного нажила: разорвало ее, волчью сыть». Полкан обругался, прибавив: «Каков-то у вас был Илья Муромец, я б на него поглядел и того бы ногтем прикрыл, так бы только мокренько стало». – «А вот он каков», – отозвался Илья, ударив Полкана шляпою Калики перехожего по голове: и вогнал ему голову промеж плеч, расколол надвое пса-богатыря.

Илья на Соколе-корабле вместе с Добрынею поплыл на Океан-море, о котором до того и ухом не слыхать было; Сокол-корабль насилу ушел от Сизого орла, но вестей об Илье более никаких. Куда он девался, не говорится ни в сказках об нем, ни в песнях.

Дополнение собирателя П. Бессонова:

Я слышал следующий рассказ о кончине Ильи. Ездил он с Добрыней и Алешей, наезжал на диво-Невеличку, поборолся, Невеличка помял ему бока, так что Муромец крякнул: «Невелика, говорит, птичка, а носок востер!» Покончивши с ним, только что двинулись дальше: стоит каменный гроб без крышки. «Полезай», – говорят Алеше; Алеша влез: гроб ему велик. Попытал Добрыня: гроб ему узок. «Видно, гроб по мне», – сказал Муромец и влез, снявши доспехи: откуда ни возьмись каменная крыша захлопнула его накрепко. Кричит оттуда Илья, крышу силится своротить, крыша не подается. «Берите мой меч-кладенец, рубите им!» Мечом ударили – а на гробу появились два обруча и еще крепче его сжали. «Рубите обручи!» Рубят – а их стало четыре, потом шесть. «Пришел мне конец, – послышался голос Муромца. – Прощайте, товарищи!» Разделил он богатырям доспехи, разрядил все по завещанью, гроб назначил где поставить, велел приходить на него молиться и замолк.