Интересной мне кажется та дискуссия о стилистике, что идет в «Литературной газете». Множество вопросов поднято. Я не оспариваю чьей-то точки зрения, я хочу – попутно – раздумывать свое: рядом или вместе жительствуют речь литературно-книжная и речь устная, разговорная?

И мне хотелось бы вспомнить следующее.

Судьбы русской речи, литературной и устной, судьбы русского языка весьма любопытны.

В десятом столетии Русь входит в орбиту великой средиземной культуры, центром которой являются Константинополь, Афины, Рим, Александрия.

Византийская, эллинистическая литература распространялась у нас в переводах на славяно-болгарский язык. В те времена славянские наречия были близки между собою. Спустя некоторое время русские люди сами стали ездить в Константинополь для получения образования, для перевода греческих книг.

Но переводы делались не на живой русский, народный язык, а все на то же славяно-болгарское наречие, которое, по традиции, становится нашим литературным языком.

Но в эпоху татарского ига эта традиция сыграла большую и ценную роль. Мрачной была эпоха татарщины, но и в эту тяжкую пору Русь всеми силами поддерживала духовное общение с Константинополем, Софией, была в курсе философских и литературных течений Восточной Европы.

В этих планах великий труд приняла на себя группа образованнейших людей, объединившихся в Москве в четырнадцатом веке в княжение Димитрия Донского.

Благодаря политической и культурной деятельности этих лиц над Русской землей засияли зори освобождения.

Но мы толкуем о литературном языке. В число упомянутых московских деятелей входил замечательный поэт Епифаний. Современники дали ему титул Премудрый.

Епифаний получил образование в Константинополе, блестяще изучил классическую литературу. Вернувшись на родину, жизнь свою посвятил литературе.

Несравненна щедрость, с которой Епифаний рассыпает перед читателями богатства русской речи. Удивительно изящество литературного слога. Епифаний пишет прозой, проза звучит как музыка. Особо по вкусу были русскому человеку лирические отступления поэта. Например, «Плач пермских людей о Стефане». Плач этот нежен и красноречив.

Удивительное дело: читая Епифания, забываешь, что он спрягает глаголы и склоняет существительные не по-русски. Такова сила литературного таланта.

При всем при том обособленность литературной речи усугубила в ней свойства схоластики.

В то же время могучие потоки живой устной речи нарушали запруды и преграды. Ведь чувства свои – и радость, и горе, и гнев – человек выражает природной своей речью.

В переписке царя Ивана IV с князем Курбским (XVI век) устная речь колоритно врывается в письменность. Царь Иван, книжник и начетчик, сначала выписывает цитаты на «словенском» наречии. Но сердце у царя яро, в рамках книжного языка тесно. Он с полуслова перескакивает на родную речь:

«Единого моего слова гневного ты стерпеть не похотел. Ко врагу нашему, кралю Жигимонту сбежал. И оттоле лаешь на нас, как пес из-под лавки. Только укусишь не можешь… Вы будете государить, а царь при вас, что староста в деревне: сиди да вам в рот гляди и притакивай».

Из письма Ивана IV шведскому королю Густаву Вазе:

«В которых своих чуланах ты, Густав, сыскал, что ваш род от Августа? А наши купцы, бывши в Стекольном (Стокгольме. –Б. Ш.) видели, как родитель твой, в рукавицы нарядясь, ходит с кнутом по торгу, у кобыл зубы считает, коней торгует. И потому ваш род самый мужицкой…»

У царя Ивана разговорная речь прорывается стихийно, сгоряча. Попутно он лепит «славизмы».

Застойна была литературная речь, но со дна били родники искрометной устной речи.

В последующем, семнадцатом веке неожиданно, как набатный колокол, раздается призыв протопопа Аввакума в защиту русского народного языка. Столетие спустя узаконил русский язык Ломоносов: он вводит систему стилей: «высокий штиль», «низкий штиль». Аввакум признает только просторечие. Этот бунтовщик-раскольник, скитаясь по тюрьмам, по ссылкам, неутомимо пишет, уговаривает, утешает, проклинает. Эта литература распространялась в списках. В народе говорили: «Светлее солнца письма Аввакумовы. Иное и со смеха уморит».

Знаменитую «Автобиографию» Аввакум начинает декларацией:

«…Люблю свой русский, природный язык, виршами философскими не обык речи красить».

Он пишет царю Алексею: «Вздохни-тко по-русски. Ведь ты, Михайлович, русак, а не грек».

Блистители литературных норм до крайности возмущались стилем Аввакума: «Это – неистовых баб басни».

Восемнадцатый век. Петр Первый недаром сказал: «Все флаги в гости будут к нам». Распространяются переводы с немецкого, французского. Увлечение Западом стало модным. По «маниру огородов Версальских» начали одеваться и писать стихи. Поэты, подражая Корнелю и Расину, взялись за лиру. На Руси временно прописались музы и Аполлон.

Все это видится как бы предвесенняя мокропогодица. Наступала весна. Смотрительно и промыслительно русский народ оснастил многоносный корабль, сокровищницу песенного слова.

Архангельский мужик Ломоносов подрубил ветхие подпоры, содержащие корабль на берегу. Славно и державно пошел корабль в плавание.

И первым кормщиком на этом корабле явился Пушкин.

Отсюда началась новая эра для жизни языка русского.

Тургенев называет русский язык великим, могучим, свободным. Здесь содержится похвала и народному устному слову.

Блистательная русская классика XIX столетия и в наше время ставится за образец.

Радиопередачи для старшеклассников на тему о «„éже“ право писати и право глаголати» всегда кончаются фразой: «Учитесь языку у классиков».

Знакомый подросток внял этому совету. Окидывая взглядом период в полстраницы из «Войны и мира», говорит: «Думаю разобрать этот период сначала по частям речи, затем по частям предложения»…

Помню, гимназический преподаватель русского языка, подводя итог литературным красотам XIX столетия, восклицал: «Это – божественно! Мгновенье, ты прекрасно, остановись!»

Наверное, и в XV веке, услаждаясь красотами Епифания, люди говорили: «Краше не было и впредь не будет».

Очевидно, нельзя устанавливать литературные каноны и нормы, основываясь на классике того или другого столетия.

Меня спросят: «По-твоему, народная устная речь и сейчас остается былинной, песенной, сказочной?»

Я отвечу: «Нет! Все течет, все преходит, все меняется».

Конечно, у вдумчивого, мыслящего писателя в самом себе, от ума и сердца создается его литературная речь. Но пусть он выйдет из своей «кабины». На заводе, в колхозе, на любой разработке, в свободные часы всюду увидит кучку людей, с удовольствием кому-то внимающих. Этот «кто-то» – их рядовой товарищ, но у него дар слова. Кинокартину, радиопередачу, газетную статью он осмысливает по-своему, речь льется, как вешний ручей. Газетные термины кажутся камешками на дне этого ручья.

Всегда прибыльно для писателя слушать народную речь. Тогда и устное слово, и слово литературное будут не рядом, а вместе.