Нет народа, который не имел бы сказок, и нет человека, который бы сказок не любил.

Дион Хрисостом, византийский поэт и философ, говорит о Гомере: «Гомер каждому, и юноше, и мужу, и старцу, столько дает, сколько кто может взять». Эти слова применимы к фольклору вообще и к сказке преимущественно.

Давно существуют письменность, грамотность, книга. Много раньше началось устное творчество, устное сказывание.

Законы построения устного художественного произведения отличны от творчества книжно-литературного.

Чтобы получить вещь, пригодную для устного сказывания, для произношения, надо выбросить из нее не только все вялое, явно бесцветное, бескровное, но и все нейтральное, все среднее. В устном произведении, по существу, композиция проста (относительно), интрига выразительна, характеры действующих лиц резко очерчены, свет и тени контрастны.

Литературное произведение может стать почвой, рождающей сказки. Точно так же обилие народных рассказов и темы нашей современности может оказаться золотоносным песком, из которого время намоет немало чистого золота.

Сказок много, частью живущих в народе, частью записанных. Есть сказки, древние как мир, сказки-мифы, повествующие о богах и героях, о таинственных силах природы, о человеке. Некогда самый процесс сказывания являлся делом магическим, сказка почиталась откровением.

Мы любим сказку как род поэзии, ценим ее язык, образность, остроумие.

Даже в городе, тем более в деревне, в лесу, в поле, на покосе, на рыбных промыслах, на пароходе дальнего плавания, в вагоне дальнего следования, в избе в долгие зимние вечера – постоянно создается обстановка, удобная для беседного сказа. Живое слово незаменимо.

Если сказка потеряла свое магическое значение, утратила амплуа «священной истории», то интерес к ней как занимательнейшему времяпрепровождению остр по-прежнему. Книга может быть талантливой, может быть бездарной, она может лежать без употребления и дни, и годы. Устное сказывание не может быть плохим или безразличным. Тогда оно перестает существовать, его не будут слушать. Книга лежит, «ни пить, ни есть не просит», а сказочник вот сейчас, сию минуту должен захватить своих слушателей, все время держать их в напряжении.

Вот почему настоящая сказка всегда крепко сбита, скульптурно-рельефна. Без этих свойств сказ гибнет.

Чтецы-артисты нередко исполняют сказку с эстрады, исполняют весьма художественно. Но это все не то, что живет где-нибудь на Севере в промысловом стане, при свете лучины или керосиновой коптилки, когда сказочники один перед другим рассказывают сказки целую ночь, смеются и плачут с аудиторией, приплетают последние новости, задирают то одного, то другого из слушателей. И хоть бы только пять минут балагурил такой посказатель, хотя бы два часа говорил, его «слово» всегда будет стройным, цельным организмом.

Вразрез с этим требованием народного сказывания – полностью уложить словесное произведение в любой участок времени, отнюдь его не уродуя, – поступают вышеупомянутые чтецы-актеры. Они произвольно вырубают приглянувшийся им кусок из книги, сделанной для прочтения, и преподносят этакий короткий обсечек публике… Периоды, скобки, косвенная речь, все книжные особенности напоминают в этом случае платье, вывернутое швами наружу.

Сказка всегда полярна натурализму. Вот слышанные мною на Севере «сказочные» объяснения, почему ныне принято обращение «товарищ» и «ты» вместо «вы».

«Когда советы начали заводится, к Ленину приехали гости других держав. Они на смех приняли, что их называют „товарищ“. – Это детское слово. Надо: „господин такой-то“… Ленин созвал собрание, велел принести весы. На одну чашку положил слово „товарищ“, на другую – „господин“. Так „товарищ“–то о пол грянуло… Тяжелее золота.

Ленин на „вы“ говорить отменил. Говорит: будете называться на „вы“, дак выть век будете…»

Вот деталь народной поэтической биографии Владимира Ильича:

«Ленин родился, Маркс обрадовался. Письма писал еговым родителям: Володю смеряйте ниточкой и пошлите нитку мне в письме. Я узнаю, большой ли вырос».

Это все не быль. Но разве это ложь? Это – обрадовались люди и от избытка чувства украшают биографию своего героя. Я говорил о том, что книга, роман, войдя в народ, может превратиться в сказку.

Лет десять назад, близ Белого моря, на лесопильном заводе по рукам грамотеев ходили «Зимняя сказка» Шекспира и «Пустынник таинственной гробницы», древний переводной роман. Грамотеи пересказывали прочитанное в казарме. Слушатели в свою очередь стали передавать и Шекспира и «Пустынника» в форме северной новеллы. Главы романа были перекомплектованы и упорядочены по принципу сказочной обрядности. Число действующих лиц сократилось на три четверти, по имени назывались только два основных героя, отпали описания природы и т. д. Как только «Пустынник» и Шекспир начали жить в устах сказочников, книжки эти перестали читаться. Между тем объем той и другой вещи не сократился. Естественно отпавшая книжная специфика заменялась подробностями и деталями устно-речевого мастерства. Это явление довольно редкое, обычно литературное произведение, перерождаясь в сказку, сокращается в объеме.

Показывая мне томик опять-таки переводного старинного романа «Родольф, или Пещера смерти», соломбальский старик хвастал:

– Вот, парнишка читал три вечера, а я расскажу в час.

– Как же ты запоминаешь?

– Хорошо да худо помнится, а середне забывается.

Мы знаем, какой громадный интерес представляют записи сказок, например, Ончукова, Зеленина, Соколовых, знаменитые афанасьевские сказки для социолога. Достаточно упомянуть, что сказками интересовался В. И. Ленин.

Вл. Бонч-Бруевич в статье «Ленин о поэзии» приводит такие слова Ильича о фольклоре: «…на этом материале можно было бы написать прекрасное исследование о чаяниях и ожиданиях народных… в сказках Ончукова, которые я перелистал, – ведь здесь есть замечательные места. Bот на что нам нужно было бы обратить внимание наших историков литературы. Это доподлинно народное творчество, такое нужное и важное для изучения народной психологии в наши дни».

Упомянутые сказки Ончукова были записаны в конце ХIХ – начале ХХ века. Старейшим, капитальным собранием сказочных записей являются сказки Афанасьева.

Конечно, сказка, прочитанная в книге, не живет так, как живет она в устах народного сказителя. Не все сказки этого собрания равны по качеству. Но даже сквозь пыль и паутину плохих записей можно разглядеть руку, кисть народа-живописца.

Сказки, собранные знаменитым исследователем и собирателем русского фольклора Александром Николаевичем Афанасьевым, – наша гордость, наш золотой фонд, россыпи, изобилующие драгоценностями. Восемьдесят лет назад вышло первое издание «Народных русских сказок» Афанасьева. Многократно переиздававшиеся, они снова и снова возвращались в народ.

Если современная наука требует фонетической записи фольклора, точного воспроизведения говора, то «просвещенные» ценители народного творчества середины прошлого столетия поголовно были шокированы «языком простолюдинов» в первом издании афанасьевских сказок (1855 год). Ведь даже в Германии, родине фольклористики, знаменитые братья Гримм, издавая народные сказки, находили необходимым очищать, исправлять народный язык.

Подчиняясь таким авторитетам, Афанасьев иногда правил язык сказок, делая его «истинно народным» в духе господствующих представлений о «русском стиле». Но, обладая художественным чутьем, он не посягал на текст записи, когда видел, что данная сказка блестяще отредактирована самим народом и записана хорошо.

Например, несомненно нетронутыми дошли до нас такие шедевры, как: «Лиса», «Колобок», «Журавль и цапля», «Судное дело ерша с лещем», «Байка о щуке Зубастой», «Теремок», «Репка», «Война грибов», некоторые сказки о Бабе-яге, об Иване-царевиче и т. д.

Издание сказок Афанасьева предположено выпустить в трех томах. В первом томе дан ряд сказок о животных, о силах природы, сказки волшебные и героические.

Сказки о животных – память тех времен, когда зверям приписывали все человеческие свойства, когда люди не сомневались, что рядом существует таинственный мир, государство животных со своим языком, законами, наукой.

Сказки показывают нам, каким видали и знали мир зверей, птиц, насекомых наши праотцы.

На Северной Двине коты всегда были гладкие, холеные. Блюлась заповедь «коту хорошо, дак и скоту хорошо». Оказывается, существовало поверие, что коты постоянно общаются с невидимым домовым хозяином, от которого зависит здоровье скота. Так сказка соприкасается с жизнью.

Со стороны «звуковой инструментовки», ритма замечательны, например «Смерть петушка», «Мизгирь», очаровательна «Бабушка-задворянка».

Мир eщe более нарядный и таинственный открывается у Афанасьева в волшебных сказках: Баба-яга, Кащей, братец Иванушкo – сестрица Аленушка, Царство медное, Солнцева сестрица… Сказки, в частности афанасьевские, которые воспринимаются нами как поэтический образ, для историка, для социолога, для этнографа дают яркую подлинную картину мировоззрений, мироощущений, взглядов, бывших некогда всеобщими. То, что мы называем сказкой, некогдa рассматривалось как бытовой факт. Писатель, минуя сотни пыльных исследований, по сказкам Афанасьева увидит мир таким, каким знало и видело eгo древнее общество…

В издательстве «Academia» вошло в привычку преподносить «сказочный русский стиль» в виде залихватски-кустарной «разлюли-малины». Очевидно, издательство не подозревает, что как раз в области оформления книги, украшения рукописей уровень подлинно народного искусства чрезвычайно высок.

Плохое и хорошее, точно насмех, перемешано на страницах книги. На одном и том же развороте тиснуты заставки разных стилей.

В бумагах старых моих и разбросанных попался мне портрет Бориса Викторовича Шергина, сделанный мною в 1966 году, в конце года – скорей всего, в сентябре. Я только что познакомился тогда с ним, это была, пожалуй, наша вторая с ним встреча.