Маленькая, тоненькая, с глубокими чашками голубых, младенчески чистых глаз, с личиком, рдеющим румянцем, то смеющаяся, а чаще плачущая! Марья Дмитриевна была явлением удивительным, чудесным даже для Севера, где вообще творческая одержимость и поэтический пафос не редки.

Эта замечательная артистка и поэтесса всю жизнь ходила с нищенской сумой: «Под одним окошком выпрошу, под другим съем…» Но и старые и малые, дальние и ближние, подавая кусок, кланялись этой женщине в пояс. Ее встречали и провожали будто сказочную царевну.

С 1915 по 1922 год, проездом с Пинеги на Москву, Марья Дмитриевна не раз гостила в нашем доме в Архангельске.

Ей необыкновенно шли старинные наряды моей матери. В «орленом» (узор из птиц. –Б. Ш.) штофнике, в трубастом шугае, в жемчужном рогатом «сборнике» шествует бабушка на выступление в «коммерческий клуб» или «на театр»… Кегостровские, соломбальские «жонки» перекликаются с карбасов: «Царску золотошвейку (!) сегодня видели! Буди карапь во флаках!» Но пинежские бабы, завидуя, поджимали губы: «Маху Коротку видели… Ну уж… В прежну моду кол огородной одень и то красивой будет…»

Всем своим стилем и существом эта северная старуха оставляла впечатление, непринужденно, как на Пинеге в пиру. Председатель, профессор, объявляет перерыв. И наша северная дива поясняет: «Пережом надо сделать! Мужики пущай сходят коней проведают, а вы, робята, до ветру сбегайте… Бабушка чай пить подё».

Устав от столичных впечатлений, Марья Дмитриевна с очевидным удовольствием гостила в Архангельске. В старинном нашем доме ей нравились низкие потолки, коротенькие оконца, теплые лежанки, старинное «божество», модели кораблей по стенам, стогодовалая мебель. «Заболеть бы мне у вас… Слечь бы у вас на полгодика, на годик!..» Хотя в нашем доме сказительнице приходилось полемизировать со староверами. Ее земляк Трофим Томилов, тряся бородою, похожею на медный поднос, стращал: «На театрах безгодно и безлетно Иродиада с главою на блюде пляшет. Ты, Марья, с нею в паю будешь…»

Бабушка негодовала: «Разве я пляшу? Разве я скачу перед гармонью?! Я и девок на игрищах учу ходить статно, внятно, косно, постатейно… Деревенски девушки в мое наученье таково внялись, так под их три бонбы зараз подкати, из караводу не побежат и вежливость с лица не сронят!..»

Но и жест, и движенья самой Марьи Дмитриевны во время исполнительства были, сравнительно, очень сдержанны. Почти всегда руки ее лежали спокойно. Только модуляции голоса, сиянье глаз, румянец выдавали ее артистический темперамент.

Марьюшка была человеком древней культуры, но не считала грехом скоморошество. Всюду устраивавшая «театр», всюду готовая быть «режиссером», на «родинах, на именинах, на хоронинах» наша «скоморошиця» ревниво искала оправданья своему жизнерадостному искусству в «божьем писании», в книгах «древлеписьменных»…

Я читал бабушке из древнего «Измарагда» о скоморохе Вавиле и двух его женах. Жены эти, составлявшие «труппу» Вавилы, когда он «взошел на столп», построили себе две кельи у подножия «столпа»[179]. Читал также из Лескова «Скоморох Памфалон». Но самое разительное впечатление оказала на нашу сказительницу средневековая французская легенда «Жонглер Богоматери». В оправдание своего скоморошества старуха везде и всюду рассказывала ее, и в 1921 году О. Э. Озаровская, слышавшая эту легенду из уст Марьи Дмитриевны, запрашивала меня письмом, из каких «харатейных патриарших» книг, как уверяла бабка, вычитал я эту легенду.

Вот один из пересказов нашей сказительницы: «Был целовек смала обуцен скоморошить, людей утешать; где праздник, где ярманка, он там на головы стоит, руками в набатець бьё, ногами в гал торели медны выкидыва, не одну не сронит.

Во Граде Туре народ с торгу в манастырь подё, кланяцце Божьей Матери Турьской. Велика была, преславна Богородиця, в монастыри стояла на божници. Скомороху ейной лик пал на сердце, он тут и постригса. Братия служат Турьской Богородици: хто поет, хто цитат, хто пишот. Скоморох не знат ни цитать, ни писать. Только он горазден в бубень стукать, в накры бить. Он погоревал да и сдумал (долго прял да коротко отнял): не примет ли Царица Богородица за жертву мое ремество, в котором я родилса?

До розсвету, до звону в церковь залез. Турьской Богородицы свещу затеплил, поклон сотворил: „пресвета богородиця, прими мой труд…“ На голову стал, руками в бубень ударил, ногами завылегивал, семь торёлей залетало… Не одна не падё на пол. В небывалом эком правиле и трудитце скоморох многие ноци.

Дале бубенцу стукоту розслушали караульщики, допехали до игумна и до братии, што новой манах поцéми, таём в церковь ходит, там его лукавой с ног на голову ставит. Тот, деи, манах ляганьем и играньем богородичной лик безцестит.

Тут привелса празник Покров. Братия с игуменом говорят: „Мы сегодня в церкви с вечера по темным углам завалимся. Только скоморох свою игрушку заведё, мы его и схватим. Пускай в миру дурачится, беса тешит“.

Вот братия лежат по углам, караулят… Только петух пропел, и скоморох в церковь заходит. Горящу свещу Богородицы поставил и поклон положил. Дале, с ног на голову справилса, а лицом на икону зрит. В бубенци ударил, ногами заиграл, торели залетали: семь торелей, как семь звезд перед Богородицей кружаютца. И пот бежит скомороху на лицё, пада на пол.

И тут на монастыри к заутрени созвони'ли. Братия опомнились, прянули ко игрецю да и остолбели: прецюдная Царица Богородиця от божницы сохóдит, до скомороха доступáет и прецистым своим убрусом трудя'щой пот с лиця и со лба рабу своему благочестно утирает… Братия где стояли тут и пали: „Цюдную Царицу величаем! Богородицына скомороха хвалим!“

На свете рáзны таланести, разны участи. Который целовек людей от печали отманиват, Бог такого целовека любит».

(Сказание о Богородицыном скоморохе встречается в сборнике «Звезда пресветлая». Старинные списки этой книги распространены были на реке Пинеге Архангельской губ. Оправдывая свой «скоморошеский дух», М. Д. Кривополенова при случае рассказывает эту легенду.)