У бабы да у дедка были желанные внук да внучушка, Офоня да Манюшка. Вот дедко рыбы соленой напромышлял, бабка наелась и пить захотела.

– Манюшка, наставь-ко самоварчик!

– А с чем пить будем?

– С лонпасьём, бажона.

Внучка с ведерком к речке ссыпалась, зачерпнула со дна, где погушше, да на ту сторону и взглянула. Взглянула и раздумалась, раздумалась и горько заплакала.

Бабка ждала-ждала – в роте пересохло, шáркат за внучкой.

– На, Манька, кто тебя, девка?

– У-у-у, бабинька-а! Видишь, за рекой деревня?

– Пес ли не видеть, она век там стоит.

– У-у-у, бабинька, вырасту я велика и красива. И вдруг да на мне кто из той деревни и посватается. Может, я и замуж выйду. И родится у меня паренек. И будет он на двенадцатом годку, пойдет к вам в гости по молоденькому ледку, провалицце да и пото-о-онет!..

Бабка ахнула, пала рядом и завыла:

– Жаланненькой правнучек, дождалсе бы ты морозу! Отпустили тебя дики родители по тонкому ледочку!

Дедко чаю приждался, дале полетел обоих искать. Видит, катаются по песку.

– Кто вас, окаянные? Кака беда стряслась? Ведро утопили?

– У-у-у, дедко-о! Ни фига ты, плешивый мерин, не знаешь. Наша Манюшка вырастет красива да толста. И быват, на ей хорошой жених из-за реки и посватается. Замуж выйдет да вдруг и паренька родит. И сдумат паренек-от к нам в гости по молоденькому льду… Провалицце да и захлебнецце-е!

У деда бороденка затряслась, слезами облился:

– Под лед попадешь, не хошь, да захлебнессе!.. А кабы, голубчик, не потонул-то да вырос бы, должность бы хлебну получил, нам бы денежки отдавал… Теперь на кого ты нас покину-у-ул!..

Все трое катаются по песку клубом, верешшат, будто кто их режет…

Внук Офоня в это время в пяти с половиной верстах под овином сидел. Услышал по речке благой рев. Снялся да полетел, – не пожар ли, думает? Прибежал к речке – рот нараспашку, язык наотмашку.

– Кто утонул?.. Я думал, не пожар ли?.. Не медведь ли кого дерет?..

– Ах, Офонюшка-а-а! Ничего ты не знаешь и не ведаешь. Как твоя-та сестричушка Манюшка да подрастет она бóльшинька. Быват, на ей какой жених из-за реки и обзáрицца. И замуж она за его, дурака, выйдет. Вдруг да и парничкá родит. И будет наш правнучек на двенадцатом годку, пойдет к нам в гости по молоденькому ледку, провалицце да и по-то-о-онет!

И опять по берегу вьются, землю роют.

Офоня глаза выпучил, рот открыл:

– Вот… язи рыба! Тьфу! Вот стихопаты! Ише детки в матке, а матка в бабке, а они с крыку порвались. Опосле такого факту я жить с вами не хочу! Заревитесь хоть до смерти, а я пойду умных искать!

Взялся от того места да и пошел. Идет день, идет два. Видит: вкруг худой баньки леса сколочены, блок скрипит и народу толпа за канат тянет. Корову на этот овин канатом подымают.

– Граждане, это что? Дом новой системы строите? А животна при чем?

– Вишь, на бане два куста травы зеленеют?

– Ну?

– А сено знаешь почем?

– Дорогое.

– Чтобы трава не пропадала, мы корову на баню и тянем…

– Граждане, коса у вас есть?

– Кто знает!..

Офоня косу добыл, на баню залез, эти кустышки на землю смахнул… Мужики рады, корова рада, все рады.

Зовут умного в гости.

– Не! Мне с экими гугенотами не жира. Я пошел умных искать.

Опять шляндат, долго ли, коротко ли. Забрел в деревню. Видит – из избы старуха выскочила с ложкой, улицу перебежала, нырнула в погреб, из погреба в избу полетела, из избы опять в погреб…

Офоня диву дался:

– Баба, ты зачем с ложкой-то взад да вперед? Физкультурой занимаиссе?

– На! Обедаю! Пудин хлебаю с молоком. В квартеры пу'деня ложку хлебну, на погребицу гоню, там ложку молочка. Дале опять во свою квартеру пуденя хлебнуть, оттуль опять в погреб… Устанешь, конешно.

– Бабушка, ты в погребе-то крыночку налей, домой занеси да и хлебай сижа, радуйся.

Сделала старуха, как Офоня советует… Возликовала:

– Молодой человек, каки вы опытны! В благодарность жалаю за вас вытти замуж!

– Что ты, очумела? Мне ведь умну надо!

Идет наш искатель дальше. Видит – дом состроен, а окон не прорублено, и застройщики свет в квартиру ситами, коробами да решотами носят. Выфурнут на улицу, корзинку или решето на солнышко наставят да бегом в дом. Все в синяках, там ведь темно…

Офоне бедно над има:

– Хозяева, порáто ли светло в избы-то?

– Ужо, не все сразу…

– Топора дайте!

Топором наш Офоня окошки прорубил, стало светло. Всем весело и приятно.

– Ах, осподин анжинер, останьтесь хоть на один сезон. Белым хлебом будем кормить, на одного две карточки сделаем!

– Нет, не завлекайте напрасно. Я пошел умных искать да опять на дураков наехал.

Он в путь отправился, а хозяева выпехались из этих окошечек, кивают ему с милой улыбкой, машут.

Сказывать скоро и легко, итти долго и тяжело. Подошел Офоня к большому селу. Тут праздник, ярмарка. Смотрит Офонька – некоторой дядя накупил мебели. На воз насторожи'л, а столик маленький никак не воходит. Этот дядя и говорит:

– У стола четыре ноги, все равно что у коня четыре. Сзади добежит…

Стегнул кнутом по столешнице, гýкнул, свистнул и уехал.

Другой житель накупил глиняных тарелок, латок, горшков. А скласть не во что. Житель что придумал: кол из огороды выдернул, днища у горшков, у тарелок пробил, на кол посуду надел и отправился восвояси. С гордостью на Офоню поглядел:

– Вы-де, нынешние, нутка! Догадайтесь так, как я.

Офоня с ярманки в село. Около крайней избы галдеж, крык, мужики кучей бегают… В воротах хомут – на гужах распялен, и в этот хомут мужики лошадь палками загоняют:

– Эй, эй!.. Вали, вали! с того боку забегай! Эй, забегай…

Где беда, Офоня первой:

– Мужички, что с коняшкой?

– Кого тебе? Видишь, лошадь на ярманку гулять запрягáм.

– Дак разве палками надо в хомут? Разве так запрягают?

– А по-твоему, за хвост надо привязывать телегу-ту?

– Дозвольте, я покажу, как в нашей губéрни.

Хомут от ворот отвязал, лошаденку погладил, этот хомут тихонько наложил – без крыку, без канители…

– Поезжайте! Да как я велю, век так делайте!

Кресьяна к ему на шею всем обшеством бросаются, обнимают, дарят безумны поцелуи и клятвы:

– Незабвенной юноша, у нас завтра перевыборы. За вашу хениальность выбирам тебя в бессменны придседатели.

– Душевно рад, но не могу. Я специально умных искать иду, да все вот на эких безумцев навертываюсь. Адью!

Стоит Офоня, приуныл:

– Не домой ли поворотить?.. Везде народ однакой… Нет, вон ешше хто-то скачет… Не умной ли человек что работат?

Близко подошел да и сел, где стал.

Против дома на тыну брюки стоя распялены, и почтенной гражданин в подштанниках в эти брюки с разбегу попасть норовит. Сажен за пять разбежится, выгалит ногами, а все мимо.

Наш парнишко хохотал, хохотал, наконец гражданину за рубаху сграбился:

– Папаша! Умоляю! Разъясните вкратце, почему эти скаковы рекорды?

– Что тебе? Видишь, на ярмарку наряжаюсь! Брючки выутюжил, теперь в них стремлюсь попасть.

– Скакать-то почто?!

– А у вас как? Через голову надевают? Или голы ходят подобно негритянам и алипутам? Нет, мы на таку низость не способны.

– Я не к тому: ты сядь да надень.

– Коман?

– А вот как.

Часу не прошло, уяснил этот гражданин, как надо одеваться. Расплакался как дитя. Говорит:

– Все хениальное просто! Какой прогрец и угрикультура! Хорошо, теперь лето, дак можно на улке разбежаться, занимаясь тувалетом, а зимой!.. С полатей скачем в брюки-ти. Так же и при обувании – со стола, с печи в поставленные валенки с налету стремимся. В пиджаки с лавок ныряем… В преклонном возрасте дак горе.

Офонька заплакал громким голосом и убежал домой. Живет теперь с сестрицей, с дедушком и с бабушкой.