Несколько лет тому назад я гостил у приходского пастора на западе, где обществу, в котором я состою, принадлежит кое-какая собственность. Я должен был осмотреть часть этих земель. В первое же утро моего визита, вскоре после завтрака, объявили, что плотник Джон Хилл, который также был мастером на все руки, готов нас сопровождать. Пастор осведомился, какую часть прихода мы собираемся посетить в то утро. Достали карту имения, и когда мы продемонстрировали пастору свой маршрут, он указал пальцем на какое-то место.

– Не забудьте, – сказал он, – расспросить Джона Хилла о Мартиновой Пустоши, когда там будете. Мне интересно, что он вам расскажет.

– Что же такое он должен нам рассказать? – поинтересовался я.

– Понятия не имею, – ответил священник. – Но даже если история будет не совсем правдивой, ее хватит до самого ленча.

В этот момент пастора позвали, и мы отправились в путь. Джон Хилл всегда охотно делится сведениями, которыми располагает, и от него можно узнать много интересного о местных жителях и местных сплетнях. У него имеется привычка произносить по буквам незнакомое слово или то, которое, как он считает, незнакомо вам (например, «к-о-б» – «коб»[83]), и тому подобное. Однако в мои задачи не входит передавать все сказанное Джоном Хиллом – до того момента, когда мы добрались до Мартиновой Пустоши. Она сразу же привлекает внимание, так как это самый маленький огороженный участок из всех, что мне доводилось видеть. Это всего несколько квадратных ярдов, окруженных со всех сторон живой изгородью, в которой нет калитки и даже бреши. Мартинову Пустошь можно было бы принять за заброшенный маленький сад при коттедже, если бы она не находилась вдали от деревни. К тому же эту землю явно не обрабатывали и не разводили на ней никаких растений. Мартинова Пустошь находится неподалеку от дороги и составляет часть вересковой пустоши.

– Почему этот маленький участок огорожен таким образом? – спросил я, и Джон Хилл не затруднился с ответом (который я не в силах передать настолько точно, как мне хотелось бы).

– Он зовется у нас Мартиновой Пустошью, сэр. Да, любопытное место эта Мартинова Пустошь, сэр. М-а-р-т-и-н-о-в-а – Мартинова. Прошу прощения, сэр, не советовал ли вам пастор расспросить меня о ней, сэр?

– Да, советовал.

– А, так я и думал, сэр. Я рассказывал об этом пастору на прошлой неделе, и он очень заинтересовался. Вроде бы тут похоронен убийца, сэр, по имени Мартин. Старый Сэмюэл Сондерс, что прежде жил в этих местах, сэр, много чего рассказывал, сэр: об ужасном убийстве молодой женщины, сэр. Ей перерезали горло, а потом ее бросили в воду – вон там.

– Его за это повесили?

– Да, сэр, повесили. Как я слышал, вон там, у дороги – в День избиения младенцев[84], много сотен лет назад. Ему вынес смертный приговор человек, которого называли Кровавым Судьей. Он был ужасным и свирепым, как я слышал.

– Его имя было Джеффрис?[85]

– Может быть. Джеффрис – Д-ж-е-ф… Джеффрис. Думаю, так его и звали. Я много раз слышал эту историю от мистера Сондерса: как этому молодому человеку, Мартину – Джорджу Мартину, – не давал покоя призрак этой молодой женщины, прежде чем открылось его жестокое преступление.

– Вам известно, как это было?

– Нет, сэр. Но, как я слышал, он сильно мучился, и поделом ему. Старый мистер Сондерс рассказывал историю о шкафе в «Новой гостинице». По его словам, призрак этой молодой женщины появлялся из того шкафа. Но больше я ничего не знаю.

Вот и все, что мне поведал Джон Хилл. Мы продолжили наш путь, и в свое время я передал услышанное пастору. Он показал мне бухгалтерские книги прихода, где говорилось, что в 1684 году было уплачено за виселицу для Джорджа Мартина, а в следующем году – за выкопанную для него могилу. Но пастор не смог указать никого (Сондерса уже не было в живых), кто мог бы пролить дополнительный свет на эту историю.

Когда я вернулся домой, то, естественно, начал поиски в библиотеках. Но, увы, нигде не было репортажей о том судебном процессе. Однако в одной газете того времени и в паре писем с новостями[86] были краткие сообщения, из которых я узнал, что, поскольку местные жители были настроены против подсудимого (молодого джентльмена из знатной семьи), слушание дела было переведено из Эксетера в Лондон; что судьей был Джеффрис; что был вынесен смертный приговор и что в свидетельских показаниях были «странные утверждения». Дело прояснилось только в сентябре этого года. Мой друг, который знал о моем интересе к Джеффрису, прислал мне лист, вырванный из каталога одного букиниста. Там было написано: «Интересная старая рукопись о судебном разбирательстве убийства» и так далее. Таким образом я узнал, что, уплатив всего несколько шиллингов, смогу стать обладателем стенографического отчета о суде над Мартином. Я сразу же телеграфировал, и мне прислали эту рукопись. Это был тонкий переплетенный томик, на котором кто-то в восемнадцатом веке надписал название, добавив следующую приписку: «Мой отец, который сделал эти записи в суде, рассказал мне, что друзья подсудимого договорились с судьей Джеффрисом, чтобы не были опубликованы никакие репортажи об этом процессе. Отец, намереваясь сделать это сам в лучшие времена, показал свои заметки преподобному мистеру Гленвиллу, который горячо поддержал его замысел. Однако смерть внезапно настигла обоих, прежде чем удалось осуществить задуманное».

Инициалы «У. Г.» навели меня на мысль, что этим репортером, наверно, был Т. Гарни, который в этом качестве не раз писал отчеты о судах над государственными преступниками.

Вот и все, что мне удалось прочитать без посторонней помощи. Прошло немало времени, прежде чем я услышал о ком-то, кто умеет расшифровывать стенографические записи семнадцатого столетия. И вот недавно на мой стол лег отпечатанный экземпляр всей рукописи. Отрывки, которые я здесь приведу, помогут заполнить пробелы в весьма несовершенной версии, хранящейся в памяти Джона Хилла и еще одного-двух человек, которые живут на месте этих событий.

Отчету предпослано предисловие, суть которого сводится к тому, что хотя он и является точной копией записей, сделанных в суде, репортер добавил несколько «удивительных утверждений» свидетелей во время суда и намеревался опубликовать его в благоприятное время. Однако он не стал расшифровывать стенографические записи, чтобы рукопись не попала в руки посторонних людей и он и его семья не лишились гонорара.

Затем начинается сам отчет.

* * *

Этот судебный процесс между нашим сувереном-королем Карлом Вторым и Джорджем Мартином, эсквайром из (я позволю себе опустить название места) в Олд-Бейли[87], проходил в среду, 19 ноября; подсудимого, содержавшегося в Ньюгейте[88], доставили в здание суда.

Секретарь суда: Джордж Мартин, поднимите руку (что он и сделал).

Затем был зачитан обвинительный акт, в котором говорилось, что подсудимый, «не страшась Божьего гнева, но совращаемый и подстрекаемый дьяволом, 15 мая, в вышеуказанном приходе, с преступным намерением напал на Энн Кларк, девицу из вышеупомянутого прихода, и ножом стоимостью в пенни перерезал горло вышеупомянутой Энн Кларк, от каковой раны вышеупомянутая Энн Кларк тогда же скончалась на месте, и бросил тело вышеуказанной Энн Кларк в пруд, расположенный в том же приходе, совершив предумышленное убийство и тем самым посягнув на корону и честь нашего суверена-короля».

После этого подсудимый попросил, чтобы ему дали копию обвинительного акта.

Лорд главный судья (сэр Джордж Джеффрис): Что такое? Вы, конечно, знаете, что это не разрешается. Кроме того, это на редкость ясный обвинительный акт. Вам остается лишь признать себя виновным или невиновным.

Подсудимый: Милорд, насколько я понимаю, в связи с этим обвинительным актом может возникнуть вопрос права, и я смиренно прошу суд назначить мне адвоката для его рассмотрения. Кроме того, милорд, мне кажется, что на другом судебном процессе было разрешено дать копию обвинительного акта.

Л.Г.С.: На каком именно судебном процессе?

Подс.: Видите ли, милорд, меня держали в одиночном заключении с тех пор, как я прибыл из Эксетерского замка, и никому не разрешалось заходить ко мне и консультировать.

Л.Г.С.: Но я спросил, на какой судебный процесс вы ссылаетесь?

Подс.: Ваша светлость, я не могу сообщить вам точное название этого дела, но мне помнится, что такое дело было, и я бы смиренно желал…

Л.Г.С.: Назовите это дело, и мы вам скажем, имеет ли оно отношение к вам. Боже упаси, чтобы вы не получили того, что разрешено вам законом. Но это против закона, и мы должны продолжить слушание дела.

Главный прокурор (сэр Роберт Сойер): Милорд, мы просим именем короля, чтобы подсудимого попросили признать себя виновным или невиновным.

Секр.: Вы виновны в убийстве, о котором говорится в обвинительном акте, или не виновны?

Подс.: Милорд, я бы хотел смиренно осведомиться об одной вещи. Если я сейчас отвечу на этот вопрос, будет ли у меня позже возможность возражать против обвинительного акта?

Л.Г.С.: Да-да, после вердикта. Вам будет предоставлена такая возможность и назначен адвокат, если возникнет вопрос права. Но сейчас вы должны только ответить, признаете ли вы себя виновным или нет.

Затем, после кратких переговоров с судом (что представляется странным ввиду такого ясного обвинительного акта), подсудимый ответил: «Невиновен».

Секр.: Обвиняемый! Кем ты желаешь быть судимым?

Подс.: Богом и моей родиной.

Секр.: Да пошлет тебе Бог хороший исход.

Л.Г.С.: Как же так? Было столько шума из-за того, чтобы вас ни в коем случае не судили в Эксетере, то есть на вашей родине! И чтобы вас привезли сюда, в Лондон! А теперь вы просите, чтобы вас судила ваша родина! Мы должны снова отослать вас в Эксетер?

Подс.: Милорд, я считал, что такова форма.

Л.Г.С.: Так и есть, приятель, – мы просто пошутили. Итак, продолжим. Приведите жюри к присяге.

Членов жюри привели к присяге (я опускаю их имена). Подсудимый не дал отвод ни одному из присяжных, так как, по его словам, не знал никого из них. После этого подсудимый попросил дать ему перо, чернила и бумагу, на что Л. Г. С. ответил: «Да, да, ради бога, пусть ему дадут все это». Затем присяжным разъяснили их обязанности, и младший адвокат, мистер Долбен, открыл дело.

Главный прокурор продолжил.

Прок.: С вашего позволения, ваша светлость и вы, джентльмены, члены жюри присяжных, я выступаю от лица короля против подсудимого. Как вы слышали, он обвиняется в убийстве молодой девушки. Возможно, вы считаете, что подобные преступления не являются необычными. И действительно, в наше время, как это ни печально, мы почти ежедневно слышим о чудовищных, варварских преступлениях. Но я должен признать, что убийство, в котором обвиняется подсудимый, имеет такие особенности, что, надеюсь, подобные преступления редко совершаются на английской земле. Дело в том, что, как мы покажем далее, убитая была бедной деревенской девушкой (тогда как подсудимый – знатный дворянин) и, кроме того, Провидение обделило ее разумом – обычно мы называем таких дурачками или идиотами от рождения. Поэтому, казалось бы, такой знатный джентльмен, как подсудимый, не должен был обратить на нее внимания, а уж если заметил бы, то скорее исполнился бы сострадания к несчастной, нежели поднял бы на нее руку таким ужасным и варварским способом. Однако об этом мы скажем далее.

А теперь начнем с самого начала и изложим вам дело по порядку. Примерно в Рождество прошлого года, то есть тысяча шестьсот восемьдесят третьего, этот джентльмен, мистер Мартин, только что вернулся в родные края из Кембриджского университета. Кое-кто из его соседей, желая оказать ему любезность (поскольку его семья пользовалась доброй славой в тех местах), приглашали его на свои рождественские праздники, так что он постоянно разъезжал верхом туда и обратно. Порой, когда место назначения было отдаленным или по какой-либо другой причине (в позднее время на дорогах небезопасно), он был вынужден ночевать в гостинице. Таким образом случилось, что через пару дней после Рождества он приехал туда, где эта молодая девушка жила со своими родителями, и остановился в месте под названием «Новая Гостиница», у которой, как мне стало известно, хорошая репутация. Там были устроены танцы, и старшая сестра привела Энн Кларк на них посмотреть. Поскольку последняя была слабоумной и, кроме того, очень некрасивой, то не могла принимать участие в общем веселье и стояла в углу комнаты. Увидев ее, подсудимый – вероятно, в шутку, – пригласил ее на танец. И хотя сестра и остальные пытались ее отговорить…

Л.Г.С.: Господин прокурор, мы же собрались здесь не для того, чтобы слушать истории о рождественских вечеринках в тавернах. Мне не хотелось бы вас прерывать, но у вас, вероятно, есть и более важные сообщения. А то дальше вы нам расскажете, под какую мелодию они танцевали!

Прок.: Милорд, я бы не стал отнимать время у суда тем, что не существенно. Но мы считаем, что важно показать, как началось это необычное знакомство. А что касается мелодии, то, как я полагаю, из дальнейшего станет ясно, что даже она имеет отношение к данному делу.

Л.Г.С.: Продолжайте, ради бога, продолжайте. Но только избегайте лишнего.

Прок.: Конечно, милорд, я буду придерживаться главной темы. Но, джентльмены, поведав вполне достаточно о первой встрече между жертвой и подсудимым, я сокращу свой рассказ. Скажу лишь, что с того дня эти двое часто встречались: молодая женщина была в восторге от того, что заполучила (как ей казалось) такого красивого возлюбленного, а он имел обыкновение по крайней мере раз в неделю проезжать по улице, где она жила. Она всегда его высматривала, и, кажется, у них был условный сигнал: он насвистывал ту мелодию, которую играли в таверне. Как мне стало известно, эта мелодия популярна в тех краях, и у нее имеется припев: «Мадам, хотите со мной погулять, со мной поболтать?»

Л.Г.С.: О, я помню эту мелодию! Она хорошо известна и в моих краях, в Шропшире. Это звучит примерно так, не правда ли? (Здесь его светлость начал насвистывать мелодию, что казалось не совсем уместным в суде. По-видимому, он и сам это почувствовал, так как сказал:) Однако это к делу не относится. Полагаю, у нас впервые звучат танцевальные мелодии в суде. Танцы, которые мы устраиваем, в основном проходят в Тайберне[89]. (Тут он взглянул на подсудимого, который сильно разволновался.) Вы сказали, господин прокурор, что эта мелодия важна для нашего дела, и мистер Мартин явно с вами согласен. Что с вами такое, приятель? Вы словно увидели привидение!

Подс.: Милорд, я поражен, что обвинение выдвигает против меня такие дурацкие пустяки.

Л.Г.С.: Ну, ну, от господина прокурора зависит показать, пустяки ли это или нет. Но должен сказать, что, если у него нет в запасе ничего более серьезного, то у вас нет никаких причин волноваться. Или, быть может, эти причины глубже? Однако продолжайте, господин прокурор.

Прок.: Милорд и джентльмены! Все сказанное мною до сих пор вы вполне резонно можете считать пустяками. И конечно, если бы дело ограничилось подшучиванием молодого знатного джентльмена над бедной деревенской дурочкой, все было бы хорошо. Однако продолжим. Через три или четыре недели подсудимый обручился с молодой дворянкой хорошего рода из тех же краев. Они были равны по положению, и уже шли приготовления к свадьбе. Этот брак сулил ему счастливую и достойную жизнь. Но, по-видимому, невеста вскоре услышала о шутках, которые отпускают в округе насчет подсудимого и Энн Кларк, и сочла поведение своего возлюбленного недостойным. А поскольку имя мистера Мартина трепали в тавернах, она решила, что ее репутации наносится ущерб. И тогда, с согласия родителей, эта леди без дальнейших церемоний сообщила подсудимому, что их помолвка расторгнута. Получив это известие, подсудимый очень разозлился на Энн Кларк, видя в ней причину своего несчастья (хотя на самом деле ему следовало винить только себя). Он высказал много оскорблений и угроз в ее адрес, а при встрече оскорбил ее и ударил хлыстом. Но поскольку Энн Кларк была бедной дурочкой, невозможно было убедить ее отказаться от привязанности к нему. Она не раз бежала за ним, выражая жестами и бессвязными словами свою любовь, пока, по словам подсудимого, окончательно не отравила ему жизнь. Но поскольку дела, которыми был занят мистер Мартин, заставляли его проезжать мимо ее дома, он время от времени не мог избежать встреч с нею (что, как мне кажется, охотно сделал бы, будь у него такая возможность). Таково было положение вещей к пятнадцатому мая текущего года. В тот день подсудимый, как обычно, проезжал верхом по деревне и встретил эту молодую женщину. Но вместо того чтобы проехать мимо, как он поступал в последнее время, он остановился и сказал ей несколько слов – что явно ее обрадовало, – а затем ускакал. И с того дня ее нигде не могли найти, хотя велись тщательные поиски. Когда подсудимый в следующий раз проезжал по ее улице, родные Энн Кларк спросили у него, не знает ли он ее местонахождение, на каковой вопрос он ответил отрицательно. Они выразили свои опасения, что ее слабый рассудок совсем расстроился из-за оказанного им внимания и она могла совершить опрометчивый поступок, покусившись на свою жизнь. При этом они напомнили ему, как часто умоляли, чтобы он прекратил ее замечать, поскольку боялись, что из-за этого может случиться беда. Но он только посмеялся над их словами. Однако, несмотря на столь легкомысленную реакцию, в последнее время его поведение сильно изменилось. Поговаривали, что его явно что-то тревожит. Здесь я подхожу к эпизоду, к которому не решился бы привлечь ваше внимание, если бы он не казался мне правдивым и не был бы подтвержден свидетельскими показаниями, заслуживающими доверия. Джентльмены, по моему мнению, это убедительный пример того, как Бог карает за убийство и за пролитую кровь невинных.

Здесь господин прокурор сделал паузу и начал перекладывать свои бумаги. Это показалось удивительным и мне, и остальным, поскольку он был человеком, которого нелегко смутить.

Л.Г.С.: Итак, господин прокурор, что же это за эпизод?

Прок.: Милорд, он весьма странный, и надо сказать, что ничего подобного не было ни на одном из судебных процессов, в которых я принимал участие. Короче говоря, джентльмены, мы представим вам свидетельские показания, согласно которым Энн Кларк видели после пятнадцатого мая. Причем в то время, когда ее видели, она не могла быть живым человеком.

После этих слов люди стали перешептываться, в зале послышались смешки, и суд призвал публику к порядку.

Л.Г.С.: Господин прокурор, вы могли бы приберечь эту историю на Рождество, которое будет через неделю, и пугать ею своих горничных и кухарку. (Народ в зале снова развеселился, и подсудимый тоже.) О господи, друг мой, что за вздор вы несете! Привидения, рождественские джиги и веселая компания в таверне – и это когда на карту поставлена человеческая жизнь! (Подсудимому.) А я бы на вашем месте, сэр, не слишком веселился – ведь вы были доставлены сюда не для этого. Кроме того, насколько я знаю господина прокурора, у него обязательно припасен какой-нибудь сюрприз. Продолжайте, господин прокурор. Быть может, мой тон был слишком резким, но вы должны признать, что ваше выступление несколько необычно.

Прок.: Никто не знает это лучше меня, милорд, и сейчас я сменю тему. Я поведаю вам, джентльмены, что тело Энн Кларк было найдено в июне месяце в пруду, с перерезанным горлом; что нож, принадлежащий подсудимому, был найден в том же пруду; что подсудимый делал попытки достать из воды вышеупомянутый нож; что коронерское дознание вынесло вердикт против подсудимого и что поэтому его следовало судить в Эксетере. Но поскольку от его имени было подано прошение, в котором говорилось, что в его родных краях невозможно найти непредубежденное жюри присяжных, подсудимому была оказана исключительная милость: его судебный процесс перенесли в Лондон. А теперь мы приступаем к вызову свидетелей для дачи показаний.

Затем был доказан факт знакомства подсудимого с Энн Кларк, а также представлены материалы коронерского дознания. Я опускаю эту часть судебного процесса, так как она не представляет особого интереса.

Следующей вызвали и привели к присяге Сару Арскотт.

Прок.: Каков ваш род занятий?

С.: Я хозяйка «Новой Гостиницы» в…

Прок.: Вы знаете подсудимого?

С.: Да, он часто у нас бывал с тех пор, как впервые пришел на Рождество в прошлом году.

Прок.: Вы знали Энн Кларк?

С.: Да, очень хорошо.

Прок.: Опишите ее внешность.

С.: Она была очень низенькой, коренастой женщиной. Не знаю, что еще сказать.

Прок.: Она была красивой?

С.: Нет, вовсе нет. Она была очень некрасивой, бедное дитя! У нее было большое лицо и очень плохой, жабий цвет лица.

Л.Г.С.: Жабий?

С.: Милорд, прошу прощения, но я слышала, как сквайр Мартин говорил, что она похожа на жабу. И так оно и было.

Прок.: Расскажите присяжным о том, что произошло между вами и подсудимым в прошлом мае?

С.: Сэр, дело было так. Было около девяти часов вечера (это когда Энн не вернулась домой), и я занималась работой по дому. В гостинице никого не было, кроме Томаса Снелла, и погода была очень плохой. Вошел сквайр Мартин и спросил чего-нибудь выпить, и я, шутки ради, спросила его: «Сквайр, вы ищете свою возлюбленную?» И тут он вскинулся и закричал, чтобы я не употребляла таких выражений. Это меня изумило, так как мы с ним постоянно шутили насчет нее.

Л.Г.С.: Насчет кого?

С.: Насчет Энн Кларк, милорд. Мы не слышали новости о его помолвке с молодой леди, а то бы я, конечно, вела себя повежливей. В общем, я ничего не сказала в ответ. Но так как я немного обиделась, то начала тихонько напевать ту песню, под которую они танцевали, когда встретились в первый раз. Он постоянно насвистывал эту мелодию, когда ехал по улице, и я очень часто ее слышала: «Мадам, хотите со мной погулять, со мной поболтать?» И случилось так, что мне понадобилась какая-то вещь на кухне. Я пошла туда и все время продолжала петь, теперь уже громче. И когда я была на кухне, мне вдруг показалось, что кто-то отвечает с улицы. Однако я не была уверена, так как дул сильный ветер. И тогда я перестала петь и ясно услышала: «Да, сэр, я с вами хочу погулять, хочу поболтать». И я узнала голос Энн Кларк.

Прок.: Как вы узнали, что это ее голос?

С.: Невозможно было ошибиться. У нее был ужасный голос, очень резкий и пронзительный, особенно когда она пыталась петь. Ни у кого в деревне не получалось ей подражать, хотя многие пытались. Итак, услышав это, я обрадовалась, потому что все мы беспокоились о ней. Хотя она и была слабоумной, у нее был добрый нрав и она была очень покладистой. И я сказала себе: «О, значит, ты вернулась, дитя?» Я побежала в переднюю комнату и, проходя мимо сквайра Мартина, сказала ему: «Сквайр, ваша возлюбленная вернулась. Мне ее позвать?» С этими словами я пошла открывать дверь, но сквайр Мартин вцепился в меня, и мне показалось, что он сошел с ума. «Не делай этого, женщина! – кричал он. – Ради бога!» Его всего трясло. Тут я рассердилась и спросила: «Как, вы не рады, что бедное дитя нашлось?» Затем я позвала Томаса Снелла и сказала: «Сквайр меня не отпускает, так что ты открой дверь и впусти ее». Томас Снелл пошел и открыл дверь, и в комнату ворвался ветер и опрокинул две свечи – единственные, что были у нас зажжены. Сквайр Мартин отпустил меня и, кажется, упал на пол. Мы были в темноте, и прошла минута-другая, прежде чем я снова зажгла свечу. А пока я искала на ощупь коробку спичек, я, кажется, услышала чьи-то шаги по полу. И я уверена, что слышала, как открылась и закрылась дверца большого шкафа, который стоит в этой комнате. Когда я снова зажгла свет, то увидела, что на скамье сидит сквайр Мартин, белый как мел и весь в поту. Похоже, он был в обмороке. Я собиралась помочь ему, но вдруг увидела, что из дверцы шкафа торчит что-то вроде куска платья. И тут я вспомнила, что вроде бы слышала, как эта дверца закрылась. Мне подумалось, что кто-то вбежал в комнату, когда погас свет, и прячется в шкафу. Тогда я подошла поближе, чтобы посмотреть. Оттуда торчал кусок черного плаща, а под ним – край коричневого платья. Очень низко, как будто этот человек присел в шкафу.

Прок.: Как вы думаете, что это было?

С.: Я приняла это за женское платье.

Прок.: Вы могли бы предположить, кому оно принадлежало? Вы знали кого-нибудь, кто носил такое платье?

С.: Это была обычная материя, насколько я смогла рассмотреть. Я видела много женщин из нашего прихода в платьях из такой же материи.

Прок.: Это было похоже на платье Энн Кларк?

С.: Она обычно носила такое платье, но я не могу показать под присягой, что это принадлежало ей.

Прок.: Вы заметили еще что-нибудь в этой связи?

С.: Я заметила, что оно очень мокрое на вид, но ведь на улице шел дождь.

Л.Г.С.: Вы пощупали его, мадам?

С.: Нет, милорд, мне не хотелось к нему прикасаться.

Л.Г.С.: Не хотелось? Вы такая неженка, что боитесь прикоснуться к мокрому платью?

С.: На самом деле, милорд, я не могу это объяснить. Но у него был отвратительный вид.

Л.Г.С.: Ладно, продолжайте.

С.: Затем я снова позвала Томаса Снелла и попросила подойти ко мне. Я хотела, чтобы он помог поймать того, кто выйдет, когда я открою дверцу шкафа. «Потому что там кто-то прячется, – сказала я, – и мне бы хотелось знать, что ей нужно». И тут сквайр Мартин завопил и выбежал из дома в темноту, а я почувствовала, как дверца шкафа, которую я придерживала, толкает меня. Томас мне помогал, но как мы ни старались удержать ее закрытой, это нам не удалось.

Л.Г.С.: И кто же оттуда вышел – мышь?

С.: Нет, милорд, оно было больше мыши, но я не смогла хорошенько рассмотреть, что это было. Оно очень быстро пробежало по полу и выскочило в дверь.

Л.Г.С.: И все-таки, как оно выглядело? Это было человеческое существо?

С.: Милорд, я не знаю, что это было. Могу лишь сказать, что оно бежало очень низко и было темного цвета. Мы оба испугались, и Томас Снелл, и я, но поспешили за ним к двери, которая осталась открытой. Мы выглянули, но было так темно, что мы ничего не увидели.

Л.Г.С.: А на полу не было следов? Какой у вас там пол?

С.: Он выложен плитками и посыпан песком, милорд. На нем остались мокрые следы, но мы не могли разобрать, чьи они – ни Томас Снелл, ни я. К тому же, как я уже сказала, была премерзкая погода.

Л.Г.С.: Ну что же, лично я не могу себе представить (хотя история, которую она рассказывает, действительно странная), что вы будете делать с этими свидетельскими показаниями.

Прок.: Милорд, мы представили эти показания, чтобы продемонстрировать подозрительное поведение подсудимого сразу же после исчезновения убитой. И мы просим жюри присяжных обратить внимание на этот факт, а также на упоминание о голосе, который слышали у дома.

Затем подсудимый задал несколько вопросов, не слишком существенных, и следующим был вызван Томас Снелл. Его показания совпадали с показаниями миссис Арскотт, и он добавил следующее.

Прок.: Что-нибудь произошло между вами и подсудимым в течение того времени, когда миссис Арскотт не было в комнате?

Т.: У меня был кусок в кармане.

Прок.: Кусок чего?

Т.: Кусок табака, сэр, и мне захотелось выкурить трубочку. Я нашел трубку на каминной доске, а поскольку это был целый кусок, а я забыл свой нож дома, и у меня не так уж много зубов, чтобы откусить кусочек, в чем ваша светлость и кто угодно может убедиться…

Л.Г.С.: О чем толкует этот человек? Ближе к делу, приятель! Ты думаешь, мы собрались здесь для того, чтобы смотреть на твои зубы?

Т.: Нет, милорд, боже упаси! Я знаю, что у вашей светлости есть занятие получше, да и зубы, надо думать, получше моих.

Л.Г.С.: О господи, что за несносный человек! Да, у меня в самом деле зубы получше, и ты это почувствуешь, если не будешь говорить по делу.

Т.: Я смиренно прошу прощения, милорд, но так оно и было. Вот я и решил, не видя в том вреда, попросить сквайра Мартина одолжить мне его нож, чтобы отрезать табаку. Он поискал сначала в одном кармане, потом в другом, но ножа не было. Тут я и говорю: «Как, вы потеряли свой нож, сквайр?» – и он встает и снова проверяет карманы, а потом садится да как застонет! «О господи, – говорит он, – наверно, я оставил его там!» Он сидел, обхватив голову руками и не замечая меня. А потом миссис Арскотт вернулась из кухни.

Когда Томаса Снелла спросили, не слышал ли он голос, который пел у дома, он ответил: «Нет». Правда, дверь в кухню была закрыта и дул сильный ветер. Но он подтвердил, что голос Энн Кларк ни с чем не спутаешь.

Затем вызвали мальчика, Уильяма Реддэвея, примерно тринадцати лет, и выяснилось, что он знает, что такое присяга. Тогда его подвели к присяге. Он дал свидетельские показания о том, что случилось через неделю после событий в «Новой гостинице».

Прок.: Итак, дитя, не бойся. Никто здесь не причинит тебе вреда, если ты будешь говорить правду.

Л.Г.С.: Да, если он скажет правду. Но помни, мальчик, что ты стоишь перед лицом великого Бога, у которого ключи от ада, и перед нами, королевскими офицерами, у которых ключи от Ньюгейта. И помни также, что тут решается вопрос о жизни человека. Если ты солжешь и из-за этого ему будет вынесен смертный приговор, то ты будешь все равно что убийца. Так что говори правду.

Прок.: Расскажи жюри присяжных то, что знаешь. Где ты был вечером двадцать третьего мая?

Л.Г.С.: Вряд ли такой мальчуган способен различать дни. Ты можешь вспомнить этот день, мальчик?

У.: Да, милорд, это было за день до нашего праздника, на котором я потратил свой шестипенсовик. А еще это было за месяц до Дня святого Иоанна Крестителя[90].

Один из присяжных: Милорд, нам не слышно, что он говорит.

Л.Г.С.: Он говорит, что запомнил этот день, потому что это было за день до их праздника, на котором он потратил шестипенсовик. Поставьте его вон на тот стол. Итак, дитя, где ты тогда был?

У.: Пас коров на пустоши. Я сидел там около шести часов вечера под кустом дрока у пруда, а подсудимый очень осторожно подошел к пруду, все время озираясь. В руке у него был длинный шест, и он долго прислушивался, а потом начал тыкать шестом в воду. Так как я был у самой воды, ярдах в пяти, то услышал, как шест наткнулся на что-то, и послышалось хлюпанье. Подсудимый выронил шест, бросился на землю и начал как-то странно кататься, зажав руками уши. А через какое-то время он встал и крадучись ушел.

Когда мальчика спросили, общался ли он с подсудимым, Уильям ответил.

У.: Да, за день-два до того подсудимый спросил меня, не видел ли я нож. Дескать, он слышал, что я постоянно бываю на пустоши. Он пообещал дать шестипенсовик, если я его найду этот нож. Я ответил, что не видел, но поспрашиваю о нем. Тогда он сказал, что даст мне шестипенсовик за то, чтобы я ничего не говорил, и дал его.

Л.Г.С.: Это тот шестипенсовик ты истратил на празднике?

У.: Да, с вашего позволения, милорд.

Когда Уильяма спросили, не заметил ли он чего-нибудь особенного в пруду, он ответил.

У.: Нет. Разве что вода стала очень плохо пахнуть, и коровы не хотели ее пить за несколько дней до того.

Когда его спросили, не видел ли он подсудимого и Энн Кларк вместе, он расплакался, и долгое время не могли добиться, чтобы он говорил членораздельно. Пастор этого прихода, мистер Мэтьюз, оказавшийся в зале, успокоил мальчика, и ему снова задали этот вопрос. Он ответил, что после прошлого Рождества несколько раз видел Энн Кларк, которая ждала подсудимого на пустоши.

Прок.: Ты видел ее близко и уверен, что это была она?

У.: Да, совершенно уверен.

Л.Г.С.: А почему ты так уверен, дитя?

У.: Потому что она подпрыгивала и хлопала руками, как гусыня крыльями. И потом ее фигуру ни с кем не спутаешь.

Прок.: Когда ты видел ее в последний раз?

После этого вопроса свидетель снова начал плакать и ухватился за мистера Мэтьюза, который уговаривал его не бояться. И наконец мальчик рассказал свою историю. Это было за день до праздника, в тот вечер, о котором он уже говорил. После того как ушел подсудимый, Уильяму пора было домой, так как уже стемнело. Но он еще несколько минут прятался за кустом, опасаясь, что его может заметить подсудимый. И вдруг увидел, как на дальнем краю пруда из воды выходит что-то темное и поднимается на берег. А когда он смог ясно разглядеть это на фоне неба, оно стояло и хлопало руками. Затем оно очень быстро побежало в ту сторону, куда удалился подсудимый. Когда мальчика спросили, кто это был, он показал под присягой, что это не мог быть никто иной, кроме Энн Кларк.

Затем вызвали его хозяина, который показал под присягой, что в тот вечер мальчик вернулся домой очень поздно и его за это бранили, а также что он был потрясен, но не мог объяснить причину.

Прок.: Милорд, мы закончили со свидетелями обвинения.

Затем лорд главный судья предложил подсудимому выступить в свою защиту, что тот и сделал – правда, довольно кратко и сильно запинаясь. Он выразил надежду, что жюри не станет лишать его жизни из-за свидетельских показаний сельских жителей и детей, которые верят любым праздным басням. Еще он сказал, что на этом суде к нему относятся с предубеждением. Но тут лорд главный судья перебил подсудимого, напомнив, что ему оказана небывалая милость: ведь его судебный процесс перевели из Эксетера. Признав это, подсудимый уточнил, что имел в виду другое. Дело в том, сказал он, что с тех пор, как он доставлен в Лондон, не были приняты меры, чтобы оградить его от посягательств на его покой. После этого заявления лорд главный судья велел вызвать начальника тюрьмы и расспросил его о содержании подсудимого под стражей, но не смог найти ничего предосудительного. Правда, по словам начальника, тюремщик сообщил ему, что видели какую-то особу, которая стояла под дверью камеры подсудимого либо поднималась к ней по лестнице. Однако исключена всякая возможность проникновения этой особы в камеру. Далее начальника спросили, что это была за особа, но он лично ее не видел и мог говорить лишь с чужих слов, что не дозволено в суде. А когда подсудимого спросили, имел ли он в виду именно это, тот ответил отрицательно. Нет, он ничего об этом не знает. Но это очень жестоко, добавил он – не давать человеку ни минуты покоя, когда от этого зависит его жизнь. Однако было замечено, что он слишком поспешно ответил «нет». Больше подсудимый ничего не сказал и не стал вызывать свидетелей. После этого главный прокурор обратился к жюри с речью. [Имеется полный отчет о том, что он сказал. Если бы позволило время, я привел бы тот отрывок, в котором он останавливается на предполагаемом появлении покойной. При этом он цитирует некоторые древние авторитеры – например «De cura pro mortuis gerenda»[91] святого Августина (любимый справочник по сверхъестественному у старых писателей), а также кое-что из Гленвиля.[92]]

Затем лорд главный судья подытожил для жюри свидетельские показания. И опять-таки в его речи не содержится ничего, что стоило бы здесь привести. Однако на него, естественно, произвел впечатление необычайный характер свидетельских показаний, и он сказал, что никогда не слышал в суде ничего подобного. Правда, ничто в законе, добавил он, не указывает на то, что их нужно отвергнуть. Жюри должно само решить, верит ли оно этим свидетелям или нет.

После очень краткого совещания жюри огласило свой вердикт: «Виновен».

Подсудимому был вынесен смертный приговор. Его должны были повесить в цепях на виселице возле того места, где было совершено преступление. Казнь была назначена на 28 декабря сего года – День избиения младенцев.

После этого подсудимый, судя по всему пребывавший в отчаянии, попросил у лорда главного судьи, чтобы его родным разрешили приходить к нему в тот короткий период, который ему отпущен на земле.

Л.Г.С.: Да, конечно, ради бога – но только в присутствии тюремщика. И пусть Энн Кларк тоже к вам приходит, я не имею ничего против.

При этих словах подсудимый вспылил и крикнул его светлости, чтобы тот не издевался над ним. А его светлость очень сердито ответил, что трусливый и жестокий убийца, у которого не хватает мужества принять кару за свое злодеяние, не заслуживает снисхождения.

Л.Г.С.: И я надеюсь, что она будет с вами днем и ночью до самого вашего конца.

Затем подсудимого увели (насколько я видел, он был в обмороке), и заседание суда закончилось.

Я не могу не заметить, что в течение всего времени, пока длился суд, подсудимый казался более беспокойным, чем обычно бывает даже на уголовных процессах. Например, он пристально вглядывался в людей и постоянно резко оборачивался, словно кто-то мог стоять у него за спиной. В зале суда было удивительно тихо и (хотя это вполне естественно в такое время года) очень мрачно и темно. Вскоре после двух часов дня пришлось внести зажженные свечи – и это притом, что в городе еще не было тумана.

* * *

Несколько молодых людей, недавно дававших концерт в вышеупомянутой деревне, сообщили мне весьма любопытные сведения. Очень холодный прием был оказан песне, о которой говорилось в этом рассказе: «Мадам, хотите со мной погулять?» На следующее утро в ходе беседы музыкантов с местными жителями выяснилось, что эта песня вызывает непреодолимое отвращение. Кажется, в Северном Тоутоне дело обстоит иначе, но здесь считается, что эта песня приносит неудачу. Однако никто понятия не имеет, откуда взялось подобное предубеждение.