Утром, войдя в Зал Совета, я на мгновение замер, ослеплённый не светом, а его бездушной геометрией. Это была не комната, а белый куб, лишённый углов, где стены, пол и потолок сливались в единую стерильную пустоту. В центре парил голографический стол, а вокруг него – кресла. Не четырнадцать, как сказали, а тринадцать. Тринадцать теней в форменных кителях и строгих костюмах. Их лица, подсвеченные снизу мерцанием данных-проекций, казались восковыми масками. Четырнадцатое кресло, рядом с председательствующим адмиралом Берком, оставалось пустым. «Призрак за столом», – мелькнула мысль, и Га тихо подтвердил: «Вероятно, резерв для высшего арбитра. Или президента».

Меня не посадили. Оставили стоять в центре куба, под немигающим взглядом камер и тринадцати пар глаз. Я чувствовал себя не свидетелем, а экспонатом на суде инквизиции. В воздухе чувствовалось сильное напряжение.

– Капитан Воронов, – начал адмирал Берк. Его голос, лишённый в живом общении едва уловимой хрипотцы, здесь звучал как голос самого помещения – ровный, без тембра. – Вы находитесь перед Чрезвычайным Советом по Внеземным Угрозам. Ваша задача – детально, без умолчаний, изложить хронологию событий, начиная с момента высадки на Марс и заканчивая возвращением. Вас предупреждают, что ваши слова будут сопоставлены с записями чёрных ящиков Странника, показаниями экипажа и данными внешнего наблюдения. Начинайте.

Я начал. Говорил так, как меня учил Га и как подсказывало натренированное за ночь чутьё. Сухо, по-военному. Координаты, вре́менные метки, тактическая обстановка. Я описал базу «Ноосфера-7» – не как место ужаса, а как инженерную загадку: «Следы энергетического воздействия неясной природы, приведшие к фазовому переходу вещества без признаков теплового или механического разрушения». Говорил о первом появлении Роя-лидера, о его атаках. Здесь я позволил себе первую, крохотную эмоцию – холодную злость профессионала, чью команду бьют.

– Их тактика не была хаотичной, – сказал я, глядя прямо на Берка. – Она была логичной и потому предсказуемой. На первых трёх минутах боя. Потом они адаптировались.

Я замолчал. И голос из-за стола, принадлежавший сухому генералу с лицом бухгалтера:

– Вы утверждаете, что существо, обозначенное вами как «Наблюдатель», явилось по вашему мысленному запросу? Звучит не слишком правдоподобно. Может, вам просто повезло?

Вот он, первый выпад. Я не стал улыбаться.

– Генерал, на войне везение – это статистическая погрешность, умноженная на подготовку. Я вышел на открытую частоту, использовал бортовые передатчики «Полимата» и послал структурированный пакет данных, содержащий математические константы, двоичный код и базовые физические формулы. Это была попытка установления связи стандартными, принятыми в космосе методами по нашему мнению. И они сработали.

– Они, – перебил другой, учёный с горящими фанатичным блеском глазами. – Кто именно «они»? Вы общались с этим… Раком? Он что, отвечал вам голосом в вашей голове?

– Нет. Сначала была визуальная адаптация – Наблюдатель изменил форму, скопировав контуры «Полимата». Затем последовал непосредственный информационный обмен, который был интерпретирован бортовым ИИ и переведён в аудиоформат для моего удобства. Голос был синтезирован. Они представились как раса Роу. Обозначили Рой своим вышедшим из-под контроля экспериментом. Предложили обмен данными для взаимной оценки ситуации.

В зале зашептались. Берк поднял руку, и шёпот стих.

– И вы, капитан, без консультации с командованием, пошли на этот обмен? Передали неизвестной цивилизации данные о человечестве?

– Согласно боевому уставу, статья 14-б, «В условиях потери связи и наличия экзистенциальной угрозы, командир действует по обстановке, ставя целью сохранение личного состава и получение стратегически значимой информации». Угроза была, я этого не отрицаю. Но связь с Землёй была прервана. Цель достигнута. Мы вышли на контакт и получили информацию. Я действовал в рамках устава.

Мой ответ, отточенный Га, повис в воздухе, твёрдый, как титановый стержень. Генерал-бухгалтер нахмурился, встал и вышел. Его место занял человек в штатском, с лицом профессионального дипломата.

– Капитан, давайте поговорим о стратегически значимой информации. Эти… Роу. Они действительно похожи на нас?

– Биологически – да, судя по переданным ими схематическим изображениям. Ментально – нет. Их цивилизация построена на принципах абсолютной рациональности. Эмоции для них – это атавизм, помеха в вычислениях. Их технологии – это прямое следствие их мировоззрения. И есть ключевой момент, – я сделал паузу, давая им приготовиться. – Они соблюдают некий Галактический Протокол, запрещающий передачу передовых технологий недостаточно развитым расам. Чтобы не нарушать их эволюционный путь. Они видят в нас… интересный эксперимент природы. Не союзников. Не угрозу. Объект изучения, если так проще.

Тишина в зале стала густой, как сироп. Я только что лишил половину присутствующих их главной мечты – мгновенно, и по щелчку, получить ключи от звёзд. На лицах читалось разочарование, перерастающее в злость. Теперь я был не просто самоуправным офицером, а гонцом, принёсшим плохую весть. А гонцов, как известно…

– Но у нас есть вы, капитан, – раздался новый голос, сладковатый и опасный. Я узнал его, это он хотел заполучить меня и робота после боя у берегов Мексики. Это был представитель научного комитета. – Ваш уникальный… симбиоз. Разве это не технология? И разве она не была получена от них? Или, – он сделал театральную паузу, – может, это и есть форма контроля? Мягкого, постепенного захвата? Как мы можем быть уверены, что говорим с капитаном Вороновым, а не с его… пассажиром?

Ага. Вот он их главный удар, которого мы ждали с Га. Все взгляды впились в меня, в мою металлическую щёку. Я не стал опускать глаза.

– Доктор, – сказал я спокойно. – Контроль – это когда за тебя принимают решения. Га – это инструмент. Он расширяет мои человеческие возможности. Он не отдаёт мне приказы. Он даёт мне данные, варианты, а я и только я, принимаю окончательное решение. Если бы он был угрозой, разве он стал бы помогать нам выживать, учиться воевать с Роем, который, напомню, является прямым творением его предполагаемых создателей? Разве стал бы он, как вы выразились, «пассажир», помогать конструировать оружие против своих же? Где в этом логика, доктор? Я остаюсь собой. Я просто стал… эффективнее бою.

– Очень удобная позиция! – вспыхнул учёный. – А мы должны просто поверить на слово? С чего это?

– Не верите мне на слово, – парировал я. – Тогда сами посмотрите на результат. Марсианская миссия по первоначальному плану была бы провалена полностью, а мы все – мертвы. Благодаря симбиозу и полученным через него данным, мы выжили, эвакуировались, добыли критически важную информацию о противнике и установили контакт с третьей силой. Не это ли результат, доктор? Этот результат превышает все оперативные риски. В этом и есть суть солдатской работы – принимать решения в условиях неопределённости и нести за них ответственность.

Я говорил, глядя не на учёного, а на Берка и на пустое кресло. Говорил с тем самым, стальным спокойствием, которое ценят военные. Я был не истеричным фанатиком, не предателем, а холодным, расчётливым профессионалом, сделавшим единственно возможный в той ситуации выбор. И это работало. Я видел, как Берк почти незаметно кивнул. Как некоторые генералы переглянулись, оценивающе.

Допрос длился ещё два часа. Они выкладывали данные телеметрии, сверяли показания, задавали каверзные вопросы о мельчайших деталях. Га тихо подсказывал мне цифры, уточнения, номера пунктов устава. Мы с ним работали как единый механизм.

Наконец, Берк поднял голову.

– У Совета есть все данные. Капитан Воронов, вы свободны. Ожидайте решения в отведённой вам каюте.

Я развернулся, и два моих сопровождающих вывели меня. Дверь закрылась, оставив меня в тихом коридоре под присмотром двух каменноголовых сержантов. Игра была окончена. Ставки – сделаны. Теперь всё зависело от того, кто сядет в то самое, тринадцатое кресло и примет окончательное решение. Ожидание растянулось на пять часов. Я сидел в каюте, пытаясь читать отчёты, но буквы расплывались. Га молчал. Наконец, дверь открылась. Вошёл не сержант, а ординарец Колесникова.

– Капитан. Прошу вас пройти за мной.

Мы снова шли по бесконечным коридорам, но теперь – в другой конец базы. Ординарец привёл меня не в Зал Совета, а в маленький, затемнённый кабинет с панорамным экраном. На котором медленно вращалась земля. В кабинете было двое: Колесников и адмирал Берк. Оба выглядели смертельно усталыми, но в глазах Берка горел новый, острый интерес.

– Садитесь, капитан, – сказал Колесников. Его голос был хриплым.

Я сел. Берк первым нарушил молчание.

– Совет, после консультации с… высшим руководством, – он кивнул в сторону пустого экрана, которое теперь было заполнено гербом Объединённого Командования, – вынес решение. Обвинения в измене и хищении технологий полностью с вас сняты за отсутствием состава преступления. Более того, действия оперативной группы «Кентавры» и лично капитана Воронова признаны соответствующими обстановке и приведшими к стратегическому успеху. Вы и ваши люди будете награждены.

Я не почувствовал облегчения. По тому, как они смотрели на меня, было ясно, что сейчас последует «но».

– Однако, – продолжил Берк, – ситуация изменилась. Рой продемонстрировал качественный скачок в адаптивности и развитии. Наблюдатель показал, что его вмешательство – вещь ненадёжная. Оставлять их в покое на Марсе, давать им время строить и эволюционировать – смерти подобно. Поэтому принято решение о немедленном формировании ударной группы и возвращении в район базы «Ноосфера-7».

Моё сердце ёкнуло. Возвращаться. Туда. Зачем?

– Задача всей группы, – вступил Колесников, – захват объекта Роя. Мы должны получить в своё распоряжение целые образцы новой техники Роя. Лидера, если получится. Пауков. Всё, что сможете. Наши учёные должны вскрыть их, изучить и понять принципы их работы, найти слабые места. А для этого нужна приманка.

Он посмотрел на меня. И я всё понял.

– Это мы, – тихо сказал я.

– Вы, – поправил меня Берк. – Твой «Полимат», твой симбиоз – это единственное, что их интересует и на что они реагируют нестандартно. Ты будешь нашим козырем в рукаве. Мы построим вокруг тебя ловушку. Заманим их, скрутим, заберём и уйдём. Операция получила название «Кувалда». Начало – через семьдесят два часа. Вся наша ударная мощь, которую мы можем незаметно перебросить на Марс, – сказал Берк. – Альтера в роли плавучей базы и вашего орбитального прикрытия. Три усиленных взвода морской пехоты на быстроходных шаттлах. И… – он обменялся взглядом с Колесниковым. – Твоя команда получит обновления для своих машин. По чертежам, которые твой… компаньон уже передал нам. Постараемся уложиться в срок.

– Согласен, – сказал я, и это было не просто слово. Это была клятва.

– Тогда готовьтесь, капитан, – Колесников встал, его протез глухо щёлкнул об пол. – У тебя три дня. Приведи в порядок себя и свою команду.

Они вышли, оставив меня одного перед вращающейся голубой планетой на экране. Где-то в глубине сознания, тихо, как включившийся двигатель, заговорил Га.

«Дмитрий. Я модифицирую твоё тело. Этого времени нам хватит. Все процессы будут болезненными. Но ты выдержишь. Потому что иного выбора у нас нет. Или ты станешь намного сильнее. Или ты и я станем его надгробной плитой. Третьего нам не дано».

Я смотрел на Землю. Такую маленькую. Такую хрупкую. Такую безумную и прекрасную. Наш дом. Который теперь нужно было защищать.

– Я согласен, – прошептал я в пустоту кабинета. – Начинай.

***

Боль была иной. Не той, что от раны или перелома. Не жгучей, не рвущей. Это было похоже на то, как будто всё твоё тело – каждая кость, каждый мускул, каждый нерв – аккуратно разобрали на молекулы, а потом собрали заново, старательно, но всё же оставив где-то лишний винтик, а где-то недотянув гайку. Ощущение глубокого, фундаментального несоответствия оригиналу. Я пролежал в каюте сорок восемь часов. Га начал почти сразу после встречи с Берком и Колесниковым. Сначала у меня начался озноб, будто в жилы влили жидкий азот. Потом жар, заставлявший потеть так, что матрас промок насквозь. Мышцы сводило судорогой, челюсти сжимались, скрежетали зубы. Я кричал в подушку, кусал её, чтобы не прибежал дежурный врач. Га молчал, но его присутствие чувствовалось – тяжёлое, сосредоточенное, как давление скалы перед обвалом.

На второй день пришёл военврач, молодой капитан с озабоченным лицом. Посветил мне в глаза фонариком, потрогал лоб, послушал лёгкие.

– Температура за сорок, лейтенант, – сказал он, и в его голосе звучала профессиональная тревога. – Давление скачет. Кардиограмма – будто вы бежите марафон во сне. Но я не нахожу никаких признаков инфекции. Это похоже на… на сильнейшую интоксикацию или иммунный сбой вашего организма. Вам нужно немедленно в госпиталь.

– Нет, – выдавил я, и голос мой был хриплым, чужим. – Это просто аллергия. Наверное, на пыль. Просто… реакция отсроченная. Пройдёт.

Он смотрел на меня с недоверием, потом на мою металлическую щёку, на светящийся в полутьме зрачок. В его глазах мелькнуло понимание – не медицинское, а обывательское. С ним и так не всё в порядке. С этим… симбиозом. Кто его знает, что там внутри него творится.

– Я поставлю вам капельницу, – решил он. – И буду заходить каждые два часа. Если станет хуже – немедленно в стационар. Приказ Колесникова вас не спасёт.

Он ушёл, оставив меня наедине с внутренней перестройкой. Капельница с физраствором и седативным немного притупила остроту боли, но процесс шёл своим чередом. Это была не болезнь. Это был апгрейд. Жёсткий, варварский, без анестезии и предупреждения. Га работал не как хирург, а как скульптор, отсекающий всё лишнее от глыбы мрамора. Только мрамором было моё тело.

На третье утро я проснулся от тишины. Не внешней – база гудела, как улей. А внутренней. Волны боли стихли. Остался лишь глухой, ровный гул, похожий на работу мощного реактора где-то глубоко в груди. Я сел на койку. Мои движения стали лёгкими и плавными. Как будто гравитацию убавили наполовину. Я сжал кулак. Кости не хрустнули. Вместо привычного сопротивления я почувствовал упругую, стальную мощь. Не сверхчеловеческую – я не мог согнуть стальную балку. Но я осознал собственную силу.

«Доброе утро, Дмитрий», – прозвучало в голове. Голос Га был чистым, без искажений, будто он стоял рядом.

– Что ты со мной сделал? – мысленно спросил я, глядя на свои руки. На вид – обычные руки. Шрамы от старых ожогов, выпуклая косточка на правом указательном пальце, сломанная в юности. Но под кожей…

«Я оптимизировал твою нервную систему. Сейчас идёт процесс адаптации и привыкание к новым параметрам. Сейчас я передам тебе отчёт».

И в моём сознании всплыл текст. Не перед глазами – я буквально знал его, как знал своё имя. Сухой, технический протокол.

«ОБЪЕКТ: ВОРОНОВ Дмитрий Александрович»

«СТАТУС: Пилот боевого робота „Полимат“, со встроенным ИИ первого поколения»«СТАТУС: Симбионт „Га“»

«ПРОВЕДЕНА МОДЕРНИЗАЦИЯ И СИХРОНИЗАЦИЯ ВТОРОГО УРОВНЯ»

Вместе с данными я услышал голос, зачитывающий текст:«1. Опорно-двигательный аппарат:

– Инфильтрация трубчатых костей биокерамическим композитом на основе карбида кремния. Прочность +320%, масса +8%.

– Мышечные волокна дополнены углеродными нановолокнами, работающими по принципу искусственной мускулатуры. Сила сокращения +180%, скорость реакции +155%, усталостный порог повышен на 500%.

– Суставы усилены, синовиальная жидкость модифицирована.

2. Нервная система:

– Установлены дополнительные нейрокремниевые мосты в коре головного мозга, мозжечке, спинном мозге. Пропускная способность нейронных каналов увеличена на 300%.

– Рефлекторная дуга сокращена. Время от восприятия стимула до моторного ответа: 0.008 сек.

– Локальные нервные узлы получили автономию для управления модифицированными системами тела без загрузки центрального сознания.

3. Сенсорные системы восприятия:

– Зрение: палочки и колбочки дополнены фоторецепторами, чувствительными в инфракрасном и УФ-диапазонах. Режимы переключаются по желанию оператора. Ночное зрение обеспечено.

– Слух: барабанная перепонка стабилизирована, диапазон воспринимаемых частот расширен до 5 Гц – 85 кГц. Встроен активный шумоподавитель и система триангуляции – источника звука.

– Тактильная чувствительность: повышена на 40%, добавлена возможность дистанционного. Существует ограничение до 5 мм. Возможность анализа состава поверхности за счёт датчиков остаточного электромагнитного поля.

4. Когнитивные функции:

– Скорость обработки информации повышена за счёт оффлоада рутинных задач на сопроцессоры Га.

– Прямой интерфейс: уровень интеграции с системами «Полимата» и совместимой техники увеличен до 94%. Управление на уровне тактильного желания.

– Установлен базовый пакет лингвистических и математических данных расы Роу и инфернального существа Роя (дешифровано~18%от общего объёма, и дет процесс дешифровки).

5. Интерфейс визуализации:

– Проекция тактической и биометрической информации прямо на сетчатку глаза. Управление мысленным запросом.

– Статус тела: постоянный мониторинг в фоновом режиме. Вывод по требованию.

Имеются побочные эффекты: Повышенный метаболизм, необходимость калорийности рациона, увеличенной на, 70%. Период адаптации нервной системы – 72–120 земных часов. Возможны кратковременные сенсорные галлюцинации, диссоциация.

Результат: Объект готов к операциям повышенной интенсивности и интеграции с техникой второго уровня. Риск отторжения не превышает порог 2,1%. Риск психической дезинтеграции не превышает 8,7%, будет снижается, по мере адаптации».

Я сидел, пытаясь осознать прочитанное. Это был я. И это был не я. Я стал… лучше? Эффективнее? Или просто более удобным инструментом?

«Ты остаёшься собой, Дмитрий» – сказал Га, словно улавливая ход мыслей. «– Все твои воспоминания, твоя личность, твои страхи и сомнения – нетронуты. Я лишь расширил сосуд. Наполнить его можешь только ты».

Я поднялся, подошёл к умывальнику, включил воду. Посмотрел в зеркало. Тот-же парень с уставшим лицом, резковатыми чертами, недельной щетиной. Та же линия раздела – кожа и бледный, отливающий синевой металл. Тот же светящийся зрачок. Но теперь, если приглядеться… в обычном глазу, в глубине радужки, мерцали крошечные, едва заметные золотистые точки. Как звёзды в тёмном небе.

– Интерфейс, – подумал я.

И тут же в правом нижнем углу зрения всплыл полупрозрачный текст: «СИСТЕМА АКТИВИРОВАНА. СТАТУС: ОПТИМАЛЕН. БИОРИТМЫ: В НОРМЕ. НЕЙРОНАГРУЗКА: 4%».

Я моргнул. Текст исчез. Сосредоточился на желании его вернуть – и он возник вновь, сменившись на схему: сердце, лёгкие, график мозговых волн, уровень адреналина, глюкозы, молочной кислоты… Всё в зелёной зоне.

«Попробуй звук», – предложил Га.

Я прислушался. Обычный гул базы. Потом я захотел услышать детали – и шум распался на слои. Глухой рокот генераторов где-то на три уровня ниже. Ровное гудение вентиляции. Шаги патруля в коридоре – двое, тяжёлые ботинки, один прихрамывает на левую ногу. Тихий разговор за стеной: «…сказал, если к вечеру не снимет, будем колоть антибиотики широкого…» – женский голос, усталый. Я отключил. Тишина. Это было одновременно потрясающе и пугающе. Мир стал слишком детальным, слишком голым. Исчезла уютная аналоговая размытость.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл Колесников. Он окинул меня взглядом с ног до головы, его холодные глаза заметили всё: слишком уверенную позу, отсутствие дрожи в руках, какой-то новый блеск во взгляде.

– Жив? – спросил он просто.

– Вроде, – я хмыкнул. Голос звучал нормально.

– Врач докладывал о твоей аллергии. Я велел ему не беспокоить. Надеюсь, кризис миновал?

– Миновал, товарищ генерал-лейтенант.

– Тогда одевайся. Идём смотреть на новую игрушку. Твои Кентавры уже там.

Он развернулся и вышел. Я натянул свежий комбинезон, почувствовав, как ткань по-новому скользит по коже, и последовал за ним. Протез Колесникова отстукивал чёткий ритм, но теперь я мог различить лёгкую асимметрию в звуке: левая нога делала удар на микросекунду раньше. Погрешность производителя. Мы спустились на лифте в огромный ангар. Воздух здесь пах озоном, горячим металлом и свежей краской. И в центре под яркими лампами стояли они. Наши машины. Но не те, что вернулись с Марса. Они качественно преобразились. Я это заметил, только окинув их свои взглядом.

Богатырь Егорова теперь напоминал не просто тяжёлого штурмовика, а ходячую крепость. На его плечах выросли массивные, угловатые модули импульсно-плазменных орудий. Броня стала толще, с характерным ромбовидным напылением, рассеивающим энергию. Каждый его шаг должен был сопровождаться сокрушающим ударом.

Клинок Орлова приобрёл стремительность даже в статике. Его формы стали более обтекаемыми, на суставах – дополнительные стабилизаторы и маховики. На предплечьях вместо привычных лезвий теперь сияли поля активированной плазмы, а на спине угадывался контур нового двигателя – гравитационного импульсника, способного на короткие рывки с немыслимым ускорением.

Бастион Пшеничной… её машина изменилась меньше всех внешне, но это было обманчиво. Щитовые генераторы теперь представляли собой не выпуклые панели, а сложную сеть излучателей, покрывавших всю поверхность. Они могли создавать не просто барьер, а динамическое поле, меняющее плотность в точке удара. И от неё исходило тихое, мощное гудение – звук перегруженного энергией конденсатора.

И мой Полимат. Он тоже ждал. Чёрный, как космос между звёздами, лишь с тусклым синим свечением в стыках брони. Он не стал больше. Он стал плотнее. На его плечах и спине я увидел новые порты, явно предназначенные для подключения внешнего оборудования. А главное – я стал чувствовать его. Не как железного коня, а как… вторую кожу. Спящего гиганта, чьё дыхание совпадало с моим.

Вокруг машин суетились техники, но в стороне, прислонившись к ящику с инструментами, стояла моя команда. Орлов, Пшеничная, Егоров. Всё в лёгких комбезах, все выглядели уставшими, но собранными. У Егорова под глазом был синяк – я сразу считал микротрещины в капиллярах, возраст повреждения – 32 часа. У Орлова был нервный тик в углу рта. Пшеничная… она смотрела на Бастион так, будто видела не машину, а сложное уравнение, которое наконец-то сошлось. Они обернулись на наш подход. В их глазах я увидел немой вопрос. Ко мне.

– Командир, – кивнул Орлов. – Выглядишь… бодрее.

– Спасибо, Игорь, – я подошёл к ним. – Простите, что исчез. Были срочные дела.

– Слышали, – сказала Пшеничная. Её ледяной взгляд скользнул по моему лицу, задержался на обычном глазу. Она что-то заметила. «Повышенная капиллярная сеть в склере, нехарактерный блеск…» – пронеслось у меня в голове само собой. – Нам показали модификации. Дали теорию. Очень элегантные решения. Особенно по щитам. Спасибо.

– Это общая работа, – сказал я. – Мы все в одной лодке. Готовы?

– Физически – да, – Егоров поправил очки. – Морально… У нас есть три дня, чтобы научиться этим пользоваться. А потом – обратно в ад. Зачем? Чтобы поймать робота-убийцу в качестве трофея? Звучит как безумие.

– Это необходимость, Денис, – сказал Колесников, подойдя к нам. – Мы воюем вслепую. Нам нужен образец. Целиком. Чтобы понять, как он думает. Как видит мир. Где его слабое место. Вы – единственные, кто можете это сделать. Вы их… заинтересовали.

– А если они заинтересуются нами слишком сильно? – спросил Орлов. – Если приведёт с собой не пятерых, а пятьдесят своих сородичей?

– Тогда нам поможет Альтера и вся огневая мощь эсминца, которую мы смогли стянуть, – холодно ответил Колесников. – Но цель не бой. Цель – захват. Чисто, быстро, без шума. Как разведывательная операция с захватом языка.

– К в фильмах про шпионов, – пробормотал Егоров.

– Именно так, – Колесников не стал спорить. – Поэтому ваша подготовка начинается сейчас. Симуляторы, тактические прогнозы, изучение данных с Марса. И адаптация к обновлённым машинам. Ваш старт временно перенесён. У вас есть ещё семьдесят часов. Используйте их с пользой.

Он развернулся и ушёл, оставив нас одних с нашими стальными исполинами.

Первые сутки прошли в симуляторах. Не в виртуальной реальности – в настоящих кабинах наших роботов, но с заблокированным управлением и подключением к жестоким, бездушным программам. Га, передавал через меня смоделированное поведение Роя с пугающей точностью. Мы дрались с тенями, которые двигались слишком быстро, стреляли слишком точно и никогда не уставали.

Я сидел в кабине Полимата, чувствуя, как интерфейс сливается с сознанием. Теперь я и он, мы были едины как никогда. Мысли о движении руки – и манипулятор отзывался без задержки. Желание выстрелить – и орудия тут же наводились сами, учитывая все параметры атмосферы или космического вакуума в симуляции, гравитацию, движение цели. Благодаря дополненной реальности индикаторы, которые находились перед глазами показывал, траектории, вероятности попадания, тепловые метки. Это был восторг и ужас одновременно. Скорость принятия решений возросла на порядок. Но и цена ошибки тоже.

Орлов осваивал свои гравитационные рывки. Он носился по симулятору, как демон, оставляя после себя смазанные шлейфы, нарезая пауков на части плазменными клинками. Но дважды врезался в виртуальную скалу, не рассчитав свою инерцию. Его лицо в кабине было сосредоточено, в канале слышалось тяжёлое дыхание.

Егоров учился стрелять из новых орудий. Импульсно-плазменный заряд выстреливал чудовищную кинетическую энергию, вызывая внутренние разрывы. Но заряд требовал времени на перезарядку и огромных энергозатрат энергоядра. Его Богатырь после трёх выстрелов в симуляции останавливался с перегретым реактором.

Пшеничная была самой спокойной. Её задача была тоньше: не атаковать, а держать удар. Она отрабатывала создание локальных полей, прикрывая то одного, то другого из нас. Её щит теперь мог быть не просто стеной, а гибкой мембраной, отражающей удар и рассеивающей энергию. К концу первых суток мы были выжаты, как лимоны. Но что-то начало получаться.

Второй день мы провели в совместных тренировках. Учились действовать как единый организм. Орлов – стремительный удар, я поддержка и управление, Егоров – огневая мощь и подавление, Пшеничная – наш общий щит. Мы отрабатывали своё, странное невербальное общение и слаженные действия. Не через общий канал, а через движение, через интуицию. Орлов делал рывок – и я уже знал, в какой точке он выйдет, и покрывал эту точку огнём. Егоров начинал накопление заряда – и Пшеничная смещала щит, прикрывая его уязвимый бок.

Га всё это время молчал и наблюдал, лишь изредка внося микроскопические коррективы в мои действия. Он был как тренер, видящий всю шахматную доску.

Вечером второго дня, когда мы уже выползали из кабин, нас ждал сюрприз. В ангаре, рядом с нашими машинами, стоял ещё один робот. Чуть меньше Богатыря, но массивнее Клинка. Форма – не гуманоидная, а скорее, четвероногая, с низким центром тяжести, напоминающая гибрид пантеры и танка. Броня – матовая, тёмно-серая, без лишних деталей. На спине – пусковая установка чего-то, похожего на ракеты, а вместо головы – блок сенсоров. И рядом, опираясь на костыль, но уже на своих ногах, стоял Волков. Бледный, осунувшийся, с огромными синяками под глазами, но живой. Нас он ещё не видел, он смотрел на робота.

Мы замерли. Потом Орлов первым двинулся вперёд.

– Лёха! Чёрт возьми!

Волков обернулся. Увидел нас. На его измождённом лице расплылась медленная, болезненная улыбка.

– Привет, братцы… Не ждали?

Мы обступили его, осторожно, чтобы не задеть. Пшеничная первая нарушила неловкость, обняв его за плечи.

– Как ты? – спросила она, и в её голосе прозвучала та самая, редкая для неё нежность.

– Живой, – хрипло ответил Волков. – Кусок железа прошёл в сантиметре от сердца. Рёбра, лёгкое… Говорят, ещё месяц в реабилитации. Но я упросил… – он кивнул на робота. – Пока вы там будете скакать по Марсу, кто-то должен прикрывать вас сверху. Связь, РЭБ, разведка. Познакомитесь с нашим новым членом отряда – это Скат. Мой новый… дом. Я пока не могу влезть в кабину сам, но управлять могу дистанционно, с эсминца. Буду вашими глазами и ушами с орбиты.

Мы смотрели на него, на его решительное, исхудавшее лицо, на эту новую, нелепую и в то же время грозную машину. Кентавры снова были в сборе. Не всё в строю, но всё в деле.

На третий день нас вызвали на последнее, итоговое совещание. Уже не в белом кубе, а в обычной оперативной комнате с картами Марса, схемами базы «Ноосфера-7» и анимацией предполагаемых действий Роя. Кроме Колесникова и Берка, был ещё один человек – генерал-майор Терехов, командир космодесантников с Альтеры, коренастый, похожий на медведя мужчина с умными, прищуренными глазами.

– План Кувалда прост, – начал Берк, указывая лазерной указкой на карту. – Альтера выходит на низкую орбиту Марса здесь, в это точке. Под полной маскировкой. Вы, группа Кентавр, прибывает на планету на Страннике. Вместо прошлого контакта, у подножия базы. Задача первая – показаться. Спровоцировать Роя на ответ. Мы рассчитываем, что он вышлет ту же группировку, что и в прошлый раз, возможно, усиленную. Задача вторая – завязать бой, но не уничтожать цели полностью. Особенно лидера. Нам нужен именно он. Как только он появится, капитан Воронов, вы выдвигаетесь вперёд. Вы приманка. Вы их… раздражаете. Непонятный, иррациональный элемент, который он захочет изучить или устранить в первую очередь.

Я кивнул. В груди похолодело, но я кивнул.

– В этот момент, – продолжил Терехов, его голос был басовитым и спокойным, – мои ребята, которые будут скрытно высажены заранее по периметру, применяют специальное оборудование. Импульсно-гравитационные маяки и сети. Мы создаём локальную зону с искажённой гравитацией и накидываем сети на лидера. Цель должна быть обездвижена, и у него будет нарушена связь с общим разумом Роя. В этот момент вы, – он посмотрел на нас, – должны скрутить его. Обездвижить окончательно, желательно без критических повреждений. Загрузить на Странника и немедленно взлететь. Альтера прикроет ваш отход. Вся операция должна уложиться в пятнадцать минут максимум. Потом у Роя будет время на адаптацию и отправку к ним подкрепление.

– А если Наблюдатель вмешается? – спросила Пшеничная.

– Это возможно, но мы не сможем ему помешать, – честно сказал Берк. – Но по данным последних сканов, активность сущности, похожей на Наблюдателя, в районе базы минимально. Мы надеемся, что его там нет. Если он появится… действуем по обстановке. Возможно, его присутствие даже поможет.

– Много «надеемся» и «возможно», – пробормотал капитан Орлов.

– Другого у нас нет, капитан, – холодно парировал Колесников. – Это лучший план из наихудших. У вас есть вопросы по технической части?

Вопросов не было. Было лишь тяжёлое, свинцовое предчувствие. Мы шли в ловушку, которую сами же и расставляли. И сами были её главной наживкой.

Перед самым отлётом я зашёл в медблок, к Волкову. Он сидел на койке, перед ним стоял терминал с телеметрией «Ската».

– Держись там, Лёха, – сказал я, пожимая его здоровую руку. – Не потеряй нас.

– Я-то вас не потеряю, – он слабо улыбнулся. – А вы… вы берегите себя. И её. – он кивнул куда-то за мою спину.

Я обернулся. В дверях стояла Пшеничная. Она ждала.

– Идём, командир, – сказала она просто.

И мы пошли к Страннику молча. В ангаре уже вовсю шла подготовка к вылету. Наши роботы стояли на платформах, готовые к погрузке. Техники бегали вокруг, сверяя последние диагностические данные.

Орлов и Егоров уже были на местах. Я задержался, глядя на своего робота. Он молчал. Но в тишине я чувствовал его ожидание. Как верный пёс перед охотой.

«Всё готово, Дмитрий», – сказал Га. Его голос был тихим, но твёрдым. – «Интерфейс стабилен. Системы Полимата синхронизированы с твоими новыми параметрами на 99,8%. Я буду с тобой на каждом шагу. Но помни – последнее слово всегда за тобой».

– Я помню, – прошептал я.

Я взобрался по трапу в кабину робота и опустился в кресло. Знакомый запах, знакомые прикосновения ремней. Но на этот раз всё было иначе. Я не садился в машину. Я возвращался в часть себя. Двигатели Странника взревели, выводя корабль на взлётную полосу. Через иллюминатор я видел, как белые просторы Аляски, прочерченные огнями «Полюса-Хоуп», уходят вниз. Впереди – чёрный космос и ржавый Марс.

В нашем общем канале прозвучал голос капитана Орлова, спокойный и насмешливый, как всегда:

– Ну что, кентаврики? Пора наводить шороху. Что бы там ни было… пусть боятся нас больше, чем мы их. Через семь часов состыкуемся с Альтерой и двинем на Марс. Пока отдыхайте.

И Странник, подхваченный могучими двигателями, рванул вверх, на встречу с эсминцем, оставляя позади себя голубой шар Земли, такой хрупкий, такой безумный и такой родной.