Медотсек «Прометея» Март 2142, дни 6-8
Лена Ортис не спала уже вторую ночь.
Не потому что не могла – усталость давила на веки, тянула вниз, обещала забвение. Но каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней возникало одно и то же: больничная койка. Белые стены. Трубки, уходящие в вены. И она сама – худая, бледная, с глазами, которые уже не видели.
Шесть лет.
Две тысячи сто девяносто дней, если быть точной. Она пересчитала. Несколько раз. Потому что это было единственное, что она могла контролировать – цифры. Факты. Точность.
Она умрёт через шесть лет. В больничной койке. От болезни.
Какой болезни – она не знала. Пока не знала.
Лена сидела в медотсеке, в своём кресле, перед экраном с медицинскими данными экипажа. Рутинная работа – проверка показателей, анализ биометрии, составление отчётов. То, что она делала каждый день. То, что держало её на плаву.
Экран светился мягким голубым светом. Снаружи – если можно было говорить о «снаружи» на корабле – царила ночь. Корабельная ночь, условная, определяемая часами, а не солнцем.
Она была одна.
Это было хорошо. Она не хотела, чтобы кто-то видел её сейчас. Видел страх в глазах. Видел, как дрожат руки, когда она думает о том, что видела на Горизонте.
Больничная койка. Трубки. Пустые глаза.
Шесть лет.
Лена закрыла файл с биометрией и откинулась в кресле. Потёрла глаза. Они горели от недосыпа и от чего-то ещё – от слёз, которые она не позволяла себе пролить.
Она была врачом. Врачи не плачут. Врачи лечат.
Но как лечить саму себя, когда не знаешь диагноза?
Мысль пришла сама – непрошеная, опасная.
Каталог.
Аиша создала интерфейс. Они уже отправляли запросы – десятки запросов о будущем, о науке, о событиях, которые ещё не произошли. Горизонт отвечал. Точно. Проверяемо.
Она могла спросить.
Могла узнать, что убьёт её через шесть лет. Какая болезнь. Какие симптомы. Какое…
Лечение?
Сердце забилось быстрее. Лена почувствовала, как кровь прилила к лицу, как руки перестали дрожать и вместо этого сжались в кулаки.
Если болезнь существует – значит, существует и лечение. Или будет существовать. Через шесть лет. Или раньше.
Она могла узнать. Спросить Каталог. Получить ответ.
И, может быть, спастись.
Лаборатория была пуста в этот час – 03:00 по корабельному времени. Аиша ушла спать несколько часов назад, оставив систему в режиме ожидания.
Лена стояла у двери, не решаясь войти.
Элена запретила личные запросы. Правило было ясным, логичным, разумным. Знание о собственной судьбе могло сломать человека. Могло повлиять на решения. Могло…
Но она уже знала. Уже видела свою смерть. Что ещё она могла потерять?
Дверь открылась бесшумно. Лена вошла.
Консоль светилась в темноте – красный огонёк индикатора, голубой свет экрана. Знакомая картина. Она помогала Аише настраивать оборудование, проверяла медицинские параметры системы.
Она знала, как отправить запрос.
Лена села за консоль. Положила руки на клавиатуру. Пальцы – те самые, что дрожали час назад – были неподвижны. Спокойны.
Как будто решение уже было принято.
– Кассандра, – произнесла она тихо, – активировать протокол связи. Режим одиночного запроса.
– Протокол активирован. Жду запрос.
Лена смотрела на пустое поле ввода. На курсор, мигающий в ожидании.
Какой вопрос задать?
Она знала дату. 08.04.2148. Знала место – больничная койка. Знала результат – смерть.
Но не знала причину.
Пальцы легли на клавиши.
Лена Ортис. 08.04.2148. Причина смерти.
Она перечитала запрос. Простой. Прямой. Как медицинский анамнез.
Нажала «Отправить».
Секунды. Молчание. Потом – знакомое пиканье.
Ответ пришёл.
ЗАПРОС ПРИНЯТ ИДЕНТИФИКАТОР НАБЛЮДАТЕЛЯ: ОРТИС, ЛЕНА М. ЗАПРОС: ПРИЧИНА СМЕРТИ – 08.04.2148
ОТВЕТ: ДИАГНОЗ: СИНДРОМ ЛЕЙБОВИЦА-ЧЕНА (SLC) КЛАССИФИКАЦИЯ: АУТОИММУННОЕ ДЕГЕНЕРАТИВНОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ ДАТА ПЕРВИЧНОГО ДИАГНОЗА: 14.09.2147 ПРОГНОЗ: ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД – 6-8 МЕСЯЦЕВ ПОСЛЕ ПОЯВЛЕНИЯ СИМПТОМОВ ПРИЧИНА СМЕРТИ: ПОЛИОРГАННАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ НА ФОНЕ SLC
Лена смотрела на экран.
Синдром Лейбовица-Чена. Она слышала это название – где-то, когда-то, на периферии сознания. Редкое заболевание. Очень редкое. Аутоиммунное – тело атакует само себя.
Шесть-восемь месяцев после появления симптомов.
Она заболеет в сентябре 2147 года. Умрёт в апреле 2148-го. Семь месяцев борьбы.
Проигранной борьбы.
Лена закрыла глаза. Открыла. Экран всё ещё был там. Слова всё ещё были там.
Это было… почти облегчение. Знать. Иметь имя для врага.
Она ввела новый запрос.
Синдром Лейбовица-Чена. Лечение.
Ответ:
СИНДРОМ ЛЕЙБОВИЦА-ЧЕНА – ЛЕЧЕНИЕ СТАТУС (2142): НЕИЗЛЕЧИМ. ПАЛЛИАТИВНАЯ ТЕРАПИЯ. СТАТУС (2150): ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ ПРОТОКОЛ ВЕРНЕРА. ЭФФЕКТИВНОСТЬ 73%.
Через два года после её смерти.
Лена читала дальше.
ИСТОЧНИК: «ЖУРНАЛ АУТОИММУННОЙ МЕДИЦИНЫ», ТОМ 47, ВЫПУСК 3 СТАТЬЯ: «НОВЫЙ ПОДХОД К ТЕРАПИИ SLC: ТАРГЕТНАЯ МОДУЛЯЦИЯ T-КЛЕТОЧНОГО ОТВЕТА» АВТОР: ВЕРНЕР, ДОМИНИК Л. ДАТА ПУБЛИКАЦИИ: МАРТ 2150
Доминик Вернер. Имя, которое она не знала. Человек, который спасёт жизни – но не её жизнь.
Потому что он опоздает на два года.
Лена сидела перед экраном, и что-то внутри неё – что-то холодное и рациональное – начало считать.
Статья будет опубликована в 2150 году. Доминик Вернер – автор. Он разработает лечение.
Но если она прочитает статью сейчас – здесь, в Каталоге – она узнает механизм. Узнает, как работает терапия. Сможет использовать это знание.
Сможет выжить?
Мысль была соблазнительной. Яркой. Как свет в конце туннеля.
Она могла спросить. Каталог мог показать ей статью – полностью, со всеми деталями. И тогда…
Лена потянулась к клавиатуре.
И остановилась.
Что-то было не так. Что-то в логике, в последовательности событий.
Доминик Вернер. Кто он?
Она ввела запрос.
Доминик Вернер. Биография.
Ответ пришёл быстро.
ВЕРНЕР, ДОМИНИК ЛЕОНАРД ДАТА РОЖДЕНИЯ: 07.02.2123 МЕСТО РОЖДЕНИЯ: БЕРЛИН, ГЕРМАНИЯ ОБРАЗОВАНИЕ: МЕДИЦИНСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ УНИВЕРСИТЕТА ГУМБОЛЬДТА (2141-2147), ДОКТОРАНТУРА – ИММУНОЛОГИЯ (2147-2150) КАРЬЕРА: ИССЛЕДОВАТЕЛЬ, ИНСТИТУТ МОЛЕКУЛЯРНОЙ МЕДИЦИНЫ (2150-2189)
Лена быстро считала в уме. Родился в 2123-м. Сейчас – 2142-й.
Ему девятнадцать лет.
Студент-медик. Третий курс, если она правильно понимала структуру образования. Мальчик, который ещё не знает, чем будет заниматься. Который ещё не сделал выбор.
Который через восемь лет опубликует работу, которая спасёт тысячи жизней.
Но не её.
Лена смотрела на экран – на даты, на имена, на траекторию чужой жизни – и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается.
Если она прочитает статью сейчас…
Если она узнает механизм лечения…
Если она вернётся на Землю и опубликует эти данные…
То Доминик Вернер никогда не сделает своего открытия.
Потому что открытие уже будет сделано. Кем-то другим. На основе информации из Каталога.
Она не украдёт статью. Она украдёт его жизнь.
Смысл его жизни.
Лена откинулась в кресле. Руки лежали на коленях – неподвижные, безвольные.
Она думала о Вернере. О мальчике из Берлина, который сейчас, наверное, сидит на лекции или зубрит анатомию перед экзаменом. Который не знает, что через восемь лет его имя будет в учебниках. Что он спасёт тысячи людей.
Что он станет кем-то.
Если она прочитает статью – он никем не станет.
О, он получит образование. Закончит докторантуру. Найдёт работу. Проживёт жизнь. Но это будет другая жизнь. Жизнь без главного открытия. Без смысла, который определит всё остальное.
Она отнимет у него это.
Ради себя.
Ради шести лет жизни.
Лена закрыла глаза. Темнота была успокаивающей – никаких экранов, никаких слов, никаких решений.
Но решение нужно было принять.
Она могла оправдать себя. Легко. У неё были аргументы.
Её жизнь тоже имеет ценность. Она врач. Она спасает людей. За шесть лет – сколько пациентов она вылечит? Сколько жизней сохранит?
Вернер – один человек. Одно открытие. Но она – тоже открытия. Тоже спасённые жизни. Тоже…
Она остановила себя.
Это была ловушка. Она узнавала её – механизм самообмана, который видела у сотен пациентов. Люди, убеждавшие себя, что их выбор правилен, потому что им очень хотелось, чтобы он был правилен.
Правда была проще.
Она хотела жить. Отчаянно, до боли, до крика. Хотела видеть закаты и рассветы. Хотела любить и быть любимой. Хотела стареть, седеть, морщиться – хотела всего того, что её отражение в Горизонте никогда не покажет.
Но хотеть – не значит иметь право.
Лена открыла глаза.
Экран всё ещё светился. Данные о Вернере всё ещё были там.
Она посмотрела на часы. 04:17. Скоро рассвет. Скоро проснутся остальные. Скоро придёт Аиша и увидит, что кто-то пользовался консолью.
Нужно было решать. Сейчас.
Лена потянулась к клавиатуре. Пальцы зависли над клавишами.
Один запрос. Одно нажатие. И она узнает всё.
Механизм лечения. Протокол терапии. Детали, которые спасут её жизнь.
Детали, которые уничтожат чужую.
Она начала печатать.
Статья Вернера, 2150. Полный текст.
Курсор мигал в конце строки. Кнопка «Отправить» ждала.
Лена смотрела на экран.
И не нажимала.
Прошла минута. Две. Пять.
Она сидела неподвижно, глядя на запрос, который не отправила. На слова, которые могли изменить всё.
Почему она медлила?
Она знала ответ. Знала с того момента, как увидела дату рождения Вернера. С того момента, как поняла, что он – не абстрактный учёный из будущего, а живой человек. Мальчик. Студент. Кто-то, у кого впереди целая жизнь.
Жизнь, которую она могла украсть.
Лена думала о своих пациентах. О людях, которых она лечила за годы практики. О решениях, которые принимала – иногда лёгких, иногда невозможных.
Она помнила женщину на Церере – терминальная стадия рака, три месяца жизни. Женщина просила эвтаназию. Лена отказала – не потому что не хотела помочь, а потому что знала: есть шанс. Маленький, почти нулевой, но шанс.
Женщина умерла через четыре месяца. Не от рака – от пневмонии, которую подхватила в больнице. Но она умерла, борясь. Не сдавшись.
Лена помнила мужчину на Марсе – авария на шахте, раздавленные ноги. Он умолял сохранить их. Она ампутировала – потому что это был единственный способ спасти жизнь.
Он возненавидел её. Потом – простил. Потом – благодарил.
Она принимала решения. Трудные решения. Решения, которые ломали людей и спасали их.
Но это решение было другим.
Это было решение о чужой судьбе. О человеке, который не просил её вмешиваться. Который не знал, что его жизнь висит на волоске – на волоске её выбора.
Она могла спасти себя. Ценой его смысла.
Или могла отступить. И умереть через шесть лет.
Лена стёрла запрос.
Буква за буквой, слово за словом. Курсор двигался назад, пожирая текст, и с каждым нажатием что-то внутри неё рвалось.
Она не прочитает статью.
Не узнает механизм.
Не украдёт чужую судьбу.
Экран опустел. Поле ввода снова было чистым – белый курсор на голубом фоне.
Лена смотрела на него и чувствовала… что?
Облегчение? Нет. Скорее – пустоту. Тяжёлую, давящую пустоту человека, который сделал выбор и знает, что расплатится за него жизнью.
Она умрёт. Через шесть лет. В больничной койке.
И Доминик Вернер опубликует свою статью. Через два года после её смерти. Спасёт тысячи людей.
Станет тем, кем должен был стать.
Это было… правильно?
Лена не знала. Не могла знать. Но это было – сделано.
Она встала. Ноги подкашивались – от усталости, от напряжения, от всего сразу. Она схватилась за край консоли, чтобы не упасть.
И тут экран мигнул.
ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНО ИЗМЕНЕНИЕ КВАНТОВОЙ ПОДПИСИ НАБЛЮДАТЕЛЯ
Лена замерла.
ИДЕНТИФИКАТОР: ОРТИС, ЛЕНА М. ИСХОДНАЯ ПОДПИСЬ: 100.0% ТЕКУЩАЯ ПОДПИСЬ: 94.7% ИЗМЕНЕНИЕ: -5.3%
Она смотрела на цифры.
Квантовая подпись? Что это значит?
ПОЯСНЕНИЕ: КАЖДОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ С КАТАЛОГОМ ОСТАВЛЯЕТ ИНФОРМАЦИОННЫЙ ОТПЕЧАТОК НА ПОВЕРХНОСТИ ГОРИЗОНТА. ЧАСТЬ КВАНТОВОЙ ИНФОРМАЦИИ НАБЛЮДАТЕЛЯ ИНТЕГРИРУЕТСЯ В СТРУКТУРУ ЗАПИСИ. ПРОЦЕСС НЕОБРАТИМ.
Лена перечитала сообщение. Раз. Другой.
Она отдала часть себя. Пять процентов – чего? Сознания? Души? Информации, которая делает её ею?
За что?
За три запроса. Диагноз. Лечение. Биография Вернера.
Она не прочитала статью. Не узнала механизм. Не украла чужую судьбу.
Но она заплатила.
Пять процентов себя – за право узнать, что она умрёт. За право увидеть имя человека, который её не спасёт.
За право отказаться от спасения.
Лена вернулась в медотсек на рассвете.
Её руки дрожали – снова. Хуже, чем раньше. Она села в кресло, уставилась на экран с биометрией экипажа и попыталась работать.
Не получалось.
Мысли возвращались к тому, что она узнала. К цене, которую заплатила.
Пять процентов. Это много? Мало? Она не знала. Не понимала, что это значит на практике.
Она чувствовала себя так же, как раньше. Те же мысли. Те же воспоминания. Та же личность.
Но что-то – пять процентов чего-то – теперь было на поверхности Горизонта. Навсегда.
Часть её. Застывшая в зеркале.
Лена закрыла глаза. Попыталась думать рационально. Разложить проблему на компоненты.
Факт первый: чтение Каталога имеет цену. Не метафорическую – реальную. Измеримую.
Факт второй: цена необратима. То, что потеряно – потеряно навсегда.
Факт третий: она уже заплатила. Пять процентов. За информацию, которую решила не использовать.
Это было… ирония? Трагедия? Она не могла определить.
Она заплатила за право отказаться.
В 08:00 пришла Аиша.
Физик выглядела такой же измотанной, как Лена себя чувствовала – тёмные круги под глазами, взъерошенные волосы, кофе в руке.
– Ты рано, – сказала она, заглянув в медотсек. – Или поздно?
– Не спала, – ответила Лена. Это было правдой.
Аиша кивнула – понимающе, без расспросов. Они все не спали. Все справлялись как могли.
– Я буду в лаборатории, – сказала она. – Если что-то нужно…
– Аиша, подожди.
Физик остановилась в дверях.
Лена колебалась. Рассказать? О том, что она сделала ночью? О цене, которую обнаружила?
Но это означало признаться в нарушении приказа. В личных запросах. В…
– Есть кое-что, – сказала она наконец. – Насчёт Каталога. Насчёт цены.
Аиша нахмурилась.
– Какой цены?
Лена встала. Подошла к ней ближе.
– Когда я… когда человек отправляет запрос, – она запнулась, подбирая слова, – что-то происходит. С наблюдателем. Квантовая подпись меняется.
– Откуда ты…
– Я видела сообщение. На экране. – Лена не уточнила, когда именно. Не уточнила, что делала ночью. – Каталог сообщает об изменениях. Минус пять процентов. Необратимо.
Аиша молчала. Её лицо изменилось – от усталости к напряжению, от напряжения к пониманию.
– Часть квантовой информации, – произнесла она медленно, – интегрируется в структуру записи. – Это было не вопрос. – Это… это имеет смысл. С точки зрения голографического принципа.
– Имеет смысл?
– Горизонт – голографическая граница. Информация кодируется на поверхности. Когда мы взаимодействуем с ним – когда задаём вопросы, получаем ответы – мы становимся частью системы. – Аиша потёрла лоб. – Как… как записывающее устройство. Оно не просто читает – оно копирует. Оставляет след.
– След чего?
– Нас. – Аиша посмотрела на неё. – Наших… сознаний? Личностей? Я не знаю точно. Но это объясняет, почему Горизонт показывает разное разным наблюдателям. Он взаимодействует с нами на квантовом уровне.
Лена молчала. Она думала о пяти процентах, которые теперь навсегда застыли на поверхности сферы за Плутоном.
Часть её. Там. Среди записей о будущем.
– Сколько? – спросила она.
– Что?
– Сколько можно потерять? Прежде чем… – Она не закончила. Не хотела заканчивать.
Аиша покачала головой.
– Я не знаю. Нужно исследовать. Нужно… – Она замолчала. – Ты видела сообщение. Значит, ты отправляла запрос.
Это было не обвинение. Просто констатация факта.
Лена кивнула.
– Личный?
Снова кивок.
– О своей смерти?
– Да.
Аиша молчала долго. Слишком долго. Лена ждала осуждения – или сочувствия, или злости. Ждала реакции.
Но Аиша только вздохнула.
– Я бы тоже не удержалась, – сказала она. – На твоём месте.
– Элена запретила…
– Элена не знает, каково это. – Аиша говорила тихо, но твёрдо. – Сорок семь лет впереди. Ей легко быть рациональной. А нам… – Она не закончила.
Лена поняла. Они были в одной лодке – она и Аиша. Обе с короткими сроками. Обе с датами, которые уже виднелись на горизонте.
Девятнадцать месяцев для Аиши. Шесть лет для Лены.
Не так уж сильно отличалось. В масштабе человеческой жизни.
– Что ты узнала? – спросила Аиша. – Если можешь сказать.
Лена думала. Рассказать? О Вернере? О статье, которую она не прочитала? О выборе, который сделала?
– Болезнь, – сказала она. – Синдром Лейбовица-Чена. Редкое. Аутоиммунное. Неизлечимое.
– Сейчас неизлечимое?
– Сейчас – да. В 2150-м… – Она запнулась. – В 2150-м появится лечение.
– Через два года после твоей смерти.
– Да.
Молчание. Аиша смотрела на неё – внимательно, как на уравнение, которое никак не сходится.
– Ты могла прочитать, – сказала она. – Детали лечения. Использовать их раньше.
– Могла.
– Но не прочитала.
– Нет.
– Почему?
Лена думала, как объяснить. Как передать то, что чувствовала ночью – сидя перед экраном, глядя на имя девятнадцатилетнего студента, который не знал, что его ждёт.
– Вернер, – сказала она. – Автор статьи. Ему сейчас девятнадцать. Он ещё даже не начал докторантуру. – Она помолчала. – Если я прочитаю его работу и опубликую её первой… он никогда не сделает того открытия. Никогда не станет тем, кем должен стать.
– Ты не можешь это знать. Он мог бы…
– Я знаю. – Лена покачала головой. – Я видела его биографию. В Каталоге. Это открытие – главное дело его жизни. Без него… – Она развела руками. – Без него он просто врач. Хороший врач, может быть. Но не тот, кто спасёт тысячи людей.
Аиша молчала.
– Я не могу украсть это у него, – продолжала Лена. – Не могу отнять смысл его жизни ради нескольких лет своей.
– Нескольких лет?
– Шесть лет. – Лена криво улыбнулась. – Не так уж много. Не в сравнении с тем, что он сделает потом.
Аиша смотрела на неё долго. В её глазах было что-то – уважение? Страх? Лена не могла определить.
– Ты… – начала Аиша и замолчала. Потом: – Ты невероятная.
– Я трусиха.
– Нет. – Аиша покачала головой. – Трусы спасают себя. Ты… ты выбрала спасти кого-то, кого даже не знаешь.
– Я не спасла. Я просто… не помешала.
– Иногда это одно и то же.
Они стояли в тишине – две женщины с короткими сроками, с решениями, которые никто не должен принимать.
– Пять процентов, – сказала Лена наконец. – Я заплатила пять процентов. За то, чтобы узнать имя болезни. За то, чтобы увидеть, что лечение существует. За то, чтобы… – Она сглотнула. – За то, чтобы отказаться от него.
Аиша кивнула.
– Это дорого.
– Это самая дорогая вещь, которую я когда-либо покупала.
– И ты не жалеешь?
Лена думала. Жалела ли она? О пяти процентах, которые теперь навсегда на Горизонте? О знании, которое получила – и не использовала? О выборе, который сделала?
– Нет, – сказала она. – Не жалею.
Это была правда. Или достаточно близко к правде, чтобы не чувствовать себя лгуньей.
К полудню Лена вернулась к работе.
Биометрия экипажа. Анализы. Отчёты. Рутина, которая держала её на плаву.
Но что-то изменилось.
Не в работе – в ней самой. Как будто решение, принятое ночью, сдвинуло что-то внутри. Освободило. Или заперло – она не могла определить.
Она знала теперь. Знала имя болезни. Знала, что лечение придёт слишком поздно. Знала, что могла спастись – и выбрала не спасаться.
Странно, но это делало её… спокойнее?
Не спокойнее. Другое слово. Более… определённой?
Она думала об этом, пока проверяла показатели Томаса – пульс, давление, уровень кислорода. Пилот спал плохо последние дни – биометрия показывала. Но он отказывался говорить об этом.
Они все отказывались. Каждый нёс свою ношу в одиночку.
Может быть, это было неправильно. Может быть, им нужно было говорить – о страхах, о знании, о том, что они видели в зеркале.
Но как начать такой разговор?
«Привет, я знаю, что умру через шесть лет от редкой болезни. А ты?»
Лена усмехнулась – горько, без веселья.
Нет. Так не работало.
Вечером она снова была в лаборатории.
Не для личных запросов – на этот раз. Для работы. Аиша попросила помощь с медицинскими данными.
– Нам нужно понять, как цена чтения влияет на организм, – сказала физик. – Квантовая подпись – это одно. Но что это значит на физиологическом уровне?
Лена кивнула. Это был правильный вопрос. Медицинский вопрос.
Они работали вместе – Аиша за консолью, Лена с медицинским сканером. Измеряли показатели до и после каждого запроса. Сравнивали данные.
Результаты были… неоднозначными.
Физиологически – никаких изменений. Пульс, давление, нейроактивность – всё в норме. Тело не замечало потери.
Но квантовая подпись уменьшалась. С каждым запросом. Неуклонно.
– Это не физическое, – заключила Аиша. – Это… информационное?
– Как это возможно? – спросила Лена. – Как можно потерять часть себя и не почувствовать?
– Может, мы чувствуем. Просто не так, как ожидаем. – Аиша смотрела на данные. – Сознание – это информация. Личность – это паттерн. Если часть паттерна копируется на Горизонт…
– То мы становимся… меньше?
– Или Горизонт становится… больше нами?
Они смотрели друг на друга. В глазах Аиши было что-то – не страх, скорее, благоговение. Благоговение перед тайной, которую они только начинали понимать.
– Счётчик, – сказала Лена. – Число, которое уменьшается с каждым запросом. Это… это тоже связано?
– Возможно. – Аиша кивнула. – Счётчик отсчитывает что-то. Ресурс. Лимит. Может быть – количество информации, которое Горизонт может принять, прежде чем…
– Прежде чем что?
Аиша не ответила. Она не знала. Никто не знал.
Но вопрос повис в воздухе – тяжёлый, тревожный.
Что произойдёт, когда счётчик достигнет нуля?
На следующий день Лена проснулась с ясной головой.
Впервые за много дней – без кошмаров. Без образов больничной койки. Без страха.
Она лежала на койке, глядя в потолок, и думала о том, что изменилось.
Знание. Вот что изменилось.
Раньше её смерть была туманом – неопределённой, неизвестной, пугающей именно своей неизвестностью. Теперь – она знала. Синдром Лейбовица-Чена. Шесть лет. Больничная койка.
Это было страшно. Конечно, страшно. Но это было – определённо.
И она сделала выбор. Не спасаться ценой чужой судьбы. Не красть смысл жизни у девятнадцатилетнего студента из Берлина.
Это тоже было – определённо.
Странно, но определённость приносила покой. Не счастье – какое счастье может быть у человека, который знает, что умрёт через шесть лет? Но покой. Тихий, глубокий покой.
Она знала, что будет. Знала, чего не будет. Знала, какой выбор сделала.
Теперь оставалось только жить.
За завтраком она сидела рядом с Юлианом.
Бортинженер выглядел плохо – хуже, чем обычно. Тёмные круги под глазами, напряжённые плечи, взгляд, который избегал прямого контакта.
Лена заметила это ещё вчера, когда столкнулась с ним в коридоре. Что-то было не так. Что-то случилось.
Но он не говорил. А она не спрашивала.
Может быть, пора было начать.
– Юлиан, – сказала она тихо, чтобы остальные не слышали.
Он поднял глаза. В них было… что? Страх? Вина? Она не могла определить.
– Ты в порядке?
– Да. – Слишком быстро. Слишком резко. – В порядке.
Она не поверила. Но не стала давить.
– Если хочешь поговорить… – начала она.
– Не хочу.
Он встал. Ушёл, не доев завтрак.
Лена смотрела ему вслед.
Что-то случилось. Что-то, что его ломало изнутри. Она видела это – как врач, как человек. Видела признаки.
Но помочь могла только если он позволит.
А он не позволял.
Днём Лена вернулась к работе над ценой чтения.
Они с Аишей проводили эксперименты – осторожные, ограниченные. Один запрос. Измерение. Анализ.
Результаты подтверждались.
Каждый запрос уменьшал квантовую подпись на 1-2%. Независимо от содержания запроса. Независимо от длины ответа.
Просто факт обращения к Каталогу – уже имел цену.
– Это объясняет счётчик, – сказала Аиша. – Он отсчитывает… ёмкость? Способность Горизонта принимать информацию?
– Или количество людей, которые могут обратиться, прежде чем…
– Прежде чем что?
Снова тот же вопрос. Снова без ответа.
Лена думала о цифрах. 2,847,290,890 – или около того, после всех их запросов. Огромное число. Миллиарды.
Если каждый человек на Земле обратится к Каталогу хотя бы раз…
– Этого хватит на всё человечество, – сказала она вслух. – С запасом.
– Да. – Аиша кивнула. – Но что потом? Когда все спросят?
– Может, ничего. Может, Горизонт просто перестанет отвечать.
– Или…
Аиша не закончила. Не хотела заканчивать.
Лена понимала. Были вещи, о которых лучше не думать. Не говорить. Не спрашивать.
По крайней мере – пока.
Вечером Лена сидела в своей каюте.
Маленькое пространство – три метра на два, как и у всех. Койка, стол, экран на стене. Минимум личных вещей – фотография родителей, статуэтка совы (подарок от бабушки), потрёпанный бумажный блокнот, в котором она вела дневник.
Она открыла блокнот. Взяла ручку – настоящую, с чернилами, анахронизм в эпоху цифровых записей.
День 8.
Я знаю, как умру. Синдром Лейбовица-Чена. Шесть лет.
Я знаю, что лечение существует. Статья Вернера, 2150. Через два года после моей смерти.
Я могла прочитать её. Спасти себя. Но это означало бы украсть его открытие. Его смысл.
Я выбрала не читать.
Пять процентов моей квантовой подписи – на Горизонте. Навсегда. Цена, которую я заплатила за право отказаться.
Это странно. Я думала, что буду жалеть. Плакать. Злиться на несправедливость.
Но я чувствую… покой?
Не счастье. Какое счастье может быть у человека, который знает свой конец?
Но покой. Определённость.
Я сделала выбор. Мой выбор. Никто не заставлял.
И теперь – оставшиеся шесть лет. Две тысячи дней. Каждый из них – мой.
Что я сделаю с ними?
Лена остановилась. Посмотрела на написанное.
Что она сделает? С шестью годами, которые ей остались?
Она думала.
Работа. Пациенты. Спасённые жизни – даже если она не спасёт свою.
Любовь? Может быть. Если встретит кого-то. Если позволит себе.
Закаты. Рассветы. Звёзды. Всё то, что она хотела видеть – и что увидит. Ещё шесть лет.
Это было немного. И это было – достаточно.
Она продолжила писать.
Я отдала 5% себя за то, чтобы не узнать. Это самая дорогая цена, которую я платила.
Но это была моя цена. Мой выбор.
И я не жалею.
Лена закрыла блокнот. Положила ручку.
За окном-экраном – чернота космоса. Звёзды. И где-то там – Горизонт. С пятью процентами её самой на поверхности.
Она улыбнулась. Первый раз за много дней – искренне.
И легла спать.