Корабль «Прометей», курс на Землю Дни 61–90

Первую неделю обратного пути Томас почти не спал.

Не от бессонницы – от избытка. Избытка всего: мыслей, чувств, ощущений. Как будто кто-то открыл шлюз, который он держал закрытым тридцать лет, и теперь поток нёс его – неуправляемый, мощный, страшный.

Лена.

Он просыпался и думал о ней. Засыпал – и видел её во сне. Работал – и ловил себя на том, что смотрит в сторону медотсека. Ел – и не чувствовал вкуса, потому что все его чувства были заняты одним.

Ею.

Это было непривычно. Неудобно. Почти болезненно. Сорок пять лет он строил стены – между собой и миром, между собой и людьми, между собой и всем, что могло причинить боль. А теперь – стены рухнули. И он стоял на руинах, не зная, что делать.

– Ты выглядишь потерянным, – сказала Элена на третий день. Они сидели в командном центре, проверяя курс. Рутина – девять месяцев пути, автопилот справляется, но протокол требует ежедневных проверок.

– Я и есть потерянный.

– Это нормально. – Элена не смотрела на него, сосредоточившись на дисплее. – После того, что мы пережили – нормально чувствовать себя потерянным.

– Дело не в экспедиции.

– Я знаю. – Она подняла глаза. – Дело в Лене.

Томас не удивился. На корабле с шестью людьми секретов не бывает. Или – бывают, но недолго.

– Да.

– И ты не знаешь, что делать.

– Знаю. – Он потёр лицо. – В том-то и проблема. Знаю, что хочу быть с ней. Знаю, чем это закончится. Знаю – и всё равно выбираю.

– Это пугает?

– До чёртиков.

Элена улыбнулась. Тепло, понимающе.

– Я прожила пятьдесят четыре года, – сказала она. – И поняла одно: самые важные решения – самые страшные. Потому что мы понимаем их цену.

– И как вы справляетесь?

– Не справляюсь. – Она пожала плечами. – Просто живу. День за днём. Выбор за выбором. Это всё, что у нас есть.

Томас молчал. Смотрел на экран, где траектория «Прометея» уходила к далёкой точке – Земле. Девять месяцев пути. Девять месяцев рядом с Леной.

И потом – три года. И потом – огонь.

– Командир.

– Да?

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не даёте советов.

Элена рассмеялась.

– Советы – для тех, кто не знает, что делать. Ты знаешь. Просто боишься.

– И это нормально?

– Это – человечно.

День 65

Они установили ритуал.

Каждый вечер – ужин вместе. Не в кают-компании, с остальными, а в её каюте или его. По очереди. Синтетическая еда из рационов – одинаковая везде, но вкус менялся в зависимости от компании.

Томас не знал, как это получилось. Просто – однажды она предложила, и он согласился. И на следующий день – тоже. И на следующий.

Теперь – шестой вечер подряд.

Они сидели в его каюте. Маленькое пространство – койка, стол, шкаф, терминал. Всё, что нужно пилоту. Всё, что у него было.

– Расскажи о себе, – попросила Лена.

– Что именно?

– Всё. Откуда ты. Как стал пилотом. Почему выбрал космос.

Томас отложил вилку. Посмотрел на неё – на её лицо в тусклом свете каюты, на её глаза, ждущие ответа.

– Я родился на Ганимеде, – начал он. – Спутник Юпитера. Станция «Эврика-7». Семь тысяч человек, трёхсменная работа, синтетический воздух.

– Там выросло много пилотов?

– Там не было выбора. – Он усмехнулся. – На Ганимеде два пути: шахты или корабли. Отец был механиком – чинил грузовики. Я с детства крутился рядом. К десяти годам мог разобрать двигатель с закрытыми глазами.

– А мать?

– Умерла, когда мне было семь. Рак – от радиации. Станция была старая, защита – дрянная. Много кто болел.

Лена протянула руку, коснулась его пальцев.

– Мне жаль.

– Давно было. – Томас пожал плечами. – Отец растил меня один. Научил всему – как чинить, как летать, как выживать. В шестнадцать я уже был вторым пилотом на местных рейсах. В двадцать – получил лицензию капитана.

– Так рано?

– На Ганимеде взрослеют быстро. Или не взрослеют вообще.

Лена молчала. Слушала. Её рука всё ещё лежала на его пальцах – тёплая, лёгкая.

– А потом?

– Потом – всё. – Томас откинулся назад. – Тридцать лет в космосе. Грузовые рейсы, пассажирские, исследовательские. Три аварии. Два развода. Много… много всего.

– Расскажи об авариях.

– Зачем?

– Хочу знать. – Лена смотрела ему в глаза. – Хочу знать, кто ты. Не только пилот, который умрёт за меня. Человек.

Томас молчал долго. Никто никогда не спрашивал – не так, не с таким интересом, не с такой… нежностью.

– Первая авария – «Орион-12», – начал он. – Мне было двадцать три. Рейс Земля – Марс, стандартный. Отказ навигации на подходе. Корабль начал входить в атмосферу под неправильным углом.

– Что ты сделал?

– Перешёл на ручное управление. Вывел корабль по приборам – старым, аналоговым, которые не зависели от компьютера. – Он усмехнулся. – Отец научил. Говорил: «Электроника подведёт. Руки – нет».

– Все выжили?

– Все. Тридцать два человека. Меня потом наградили – какая-то медаль, не помню какая. Пылится где-то.

– А вторая?

– «Гермес-4». Мне было тридцать один. Пожар в жилом модуле. Задымление, паника. Двое погибших – задохнулись, прежде чем добрались до скафандров.

– Ты мог что-то сделать?

– Мог. – Томас посмотрел на свои руки. – Мог быть быстрее. Мог заметить раньше. Мог… – он замолчал.

– Ты винишь себя.

– Каждый день. Тридцать лет – и каждый день.

Лена сжала его пальцы.

– А третья?

– «Селена-7». – Он поднял глаза. – Я рассказывал. На собрании, когда Юлиан…

– Расскажи мне. Не экипажу. Мне.

Томас смотрел на неё. На женщину, которая хотела знать его – настоящего. Не героя, не пилота, не человека, который умрёт за неё. Просто – его.

– Разгерметизация грузового отсека, – начал он медленно. – Трое техников внутри. Я был ближе всех к переборке. Мог попытаться их вытащить – но это означало рискнуть всем кораблём. Отсек был компрометирован, давление падало. Если бы я открыл переборку…

– Ты закрыл её.

– Да. – Томас кивнул. – Закрыл. Услышал, как они кричат за металлом. Как бьют по стене. Потом – тишина.

– И ты живёшь с этим.

– Пятнадцать лет. – Он усмехнулся горько. – Каждую ночь слышу этот стук. Иногда – просыпаюсь от него.

Лена встала. Обошла стол. Села рядом с ним на край койки. Обняла – просто, без слов.

Томас замер. Потом – медленно, осторожно – обнял её в ответ.

Они сидели так долго. Он не знал, сколько – минуты или часы. Время потеряло значение.

– Спасибо, – прошептал он.

– За что?

– За то, что слушаешь.

– Спасибо, что рассказываешь.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза.

– Ты носишь это один слишком долго.

– У меня не было выбора.

– Теперь – есть.

Томас смотрел на неё. На её лицо – близкое, тёплое, живое. На её глаза – полные чего-то, что он боялся назвать.

– Лена…

– Не надо. – Она положила палец ему на губы. – Не надо слов. Просто – будь здесь. Со мной.

Он кивнул.

Она убрала руку.

И поцеловала его.

День 72

Они говорили о разводах.

Это было странно – обсуждать бывших жён с женщиной, которую любишь. Но Лена спрашивала, и Томас отвечал. Честно. Впервые в жизни – честно.

– Анна была первой, – говорил он. Они лежали на его койке, тесно прижавшись друг к другу. Каюта пилота – не место для двоих, но они умудрялись. – Мы встретились на Земле, когда я проходил переподготовку. Она работала в кафе рядом с академией. Улыбалась мне каждое утро.

– Ты влюбился?

– Влюбился. – Томас смотрел в потолок. – Как мальчишка. Двадцать три года – возраст глупых решений. Через три месяца мы поженились.

– Быстро.

– Слишком быстро. Я не понимал тогда… – он замолчал.

– Чего не понимал?

– Что люблю космос больше, чем её. – Он повернулся к Лене. – Это страшно признавать. Она была хорошей. Доброй, терпеливой. Ждала меня месяцами. А я… я считал дни до следующего рейса.

– Почему?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Может, потому что в космосе всё просто. Курс, скорость, координаты. Нет… сложностей. Нет эмоций. Нет необходимости быть кем-то, кроме пилота.

– А на Земле?

– На Земле нужно было быть мужем. Партнёром. Человеком. – Томас закрыл глаза. – Я не умел. Не знал как. Отец не научил – он сам не умел после смерти матери.

Лена молчала. Её рука лежала на его груди, поднимаясь и опускаясь с его дыханием.

– А Марина? – спросила она наконец.

– Марина была умнее. – Томас усмехнулся. – Она понимала космос – сама была диспетчером. Я думал: вот оно. Человек, который поймёт.

– Но?

– Но понимать и принимать – разные вещи. Она понимала, почему я летаю. Не принимала – что я выбираю это вместо неё.

– Ты выбирал?

– Каждый раз. – Он открыл глаза. – Каждый раз, когда был выбор – рейс или дом – я выбирал рейс. И она… устала.

– Как долго вы были вместе?

– Семь лет. Последние два – почти не виделись. Она жила на Ганимеде, я летал. Развод был… облегчением. Для обоих.

Лена приподнялась на локте. Посмотрела на него сверху вниз.

– Ты жалеешь?

– О чём?

– О том, что выбирал космос.

Томас думал долго. О двух женщинах, которых подвёл. О тридцати годах среди звёзд. О выборах, которые делал – и о ценах, которые платил.

– Нет, – сказал он наконец. – Не жалею. Жалею только – что причинил им боль. Но сам выбор… – он замолчал.

– Что?

– Сам выбор привёл меня сюда. К тебе.

Лена улыбнулась. Наклонилась. Поцеловала его – медленно, нежно.

– Хороший ответ.

– Честный.

– Это – одно и то же.

День 78

Она рассказывала о себе.

– Я выросла на Земле, – говорила Лена. Они сидели в кают-компании, поздно ночью, когда остальные спали. – Барселона. Тёплый город, солнце, море. Полная противоположность твоему Ганимеду.

– Почему медицина?

– Мама была врачом. – Лена улыбнулась воспоминанию. – Педиатр. Я выросла среди детских рисунков и историй болезни. К десяти годам знала, как наложить шину. К четырнадцати – ассистировала на простых процедурах.

– Твоя мама разрешала?

– Мама говорила: «Лучший способ научиться – делать». – Лена покачала головой. – Она была… необычной. Не верила в правила, верила в результат.

– Она жива?

– Да. Семьдесят два года, всё ещё принимает пациентов. Говорит, что уйдёт на пенсию, когда родится правнук. – Лена рассмеялась. – Намекает.

– На что?

– На то, что мне тридцать один, и часы тикают. – Она посерьёзнела. – Она не знает… о диагнозе.

Томас взял её руку.

– Расскажешь ей?

– Не знаю. – Лена смотрела на их сплетённые пальцы. – Может, нет смысла. Вернер может найти лечение. Записи могут измениться. Зачем её пугать раньше времени?

– А если не изменятся?

– Тогда… – она вздохнула. – Тогда – расскажу. Когда будет нужно. Не раньше.

Томас кивнул. Понимал. У каждого – свой способ нести тяжесть.

– Почему космос? – спросил он. – С твоим образованием могла работать где угодно.

– Именно поэтому. – Лена улыбнулась. – На Земле – миллионы врачей. В космосе – каждый на вес золота. Хотела быть там, где нужна.

– И оказалась здесь.

– И оказалась здесь. – Она посмотрела на него. – Рядом с тобой.

– Жалеешь?

– Ни секунды.

Они сидели молча. За иллюминатором – бесконечная чернота, усыпанная звёздами. Где-то впереди – Земля. Где-то позади – Горизонт, зеркало, видящее всё.

– Томас.

– Да?

– Ты боишься?

– Чего?

– Всего этого. – Она обвела рукой вокруг. – Нас. Будущего. Того, что будет.

Он думал долго.

– Боюсь, – сказал наконец. – Каждый день. Каждую минуту.

– Но не отступаешь.

– Нет.

– Почему?

– Потому что страх – не причина отказываться. – Он повернулся к ней. – Я боялся летать – и летал. Боялся аварий – и переживал их. Боялся любить – и… – он замолчал.

– И?

– И полюбил.

Слово повисло между ними. Тяжёлое. Важное. Сказанное впервые – вслух, прямо, без обиняков.

– Полюбил, – повторила Лена.

– Да.

– Меня.

– Тебя.

Она молчала. Её глаза блестели – слёзы или свет звёзд, он не мог определить.

– Я тоже, – сказала она наконец. – Полюбила. Тебя.

Томас притянул её к себе. Обнял – крепко, отчаянно, как будто мог удержать навсегда.

Не мог. Знал это. Три года – и потом огонь.

Но сейчас – сейчас она была здесь. В его руках. Живая, тёплая, его.

И это было всё, что имело значение.

День 83

Они говорили о будущем.

– Когда вернёмся, – говорила Лена, – я хочу показать тебе Барселону.

– Барселону?

– Мой город. Море, солнце, узкие улочки. Совсем не похоже на космос.

– Я не был на Земле… – Томас задумался. – Лет пятнадцать. Может, больше.

– Тогда – тем более. – Она улыбнулась. – Покажу тебе, откуда я.

– А потом?

– Потом… – она помедлила. – Не знаю. Зависит от тебя.

– От меня?

– Ты вернёшься летать?

Томас молчал. Думал.

Тридцать лет он только и делал, что летал. Космос был его жизнью, его смыслом, его всем. Но теперь…

– Да, – сказал он. – Вернусь.

– «Икар»?

– «Икар».

Лена кивнула. Она знала. Они оба знали.

– Я полечу с тобой, – сказала она.

– Лена…

– Не спорь. – Она подняла руку. – Я знаю, что будет. Знаю, чем закончится. И хочу быть там.

– Зачем?

– Потому что не хочу провести последние минуты твоей жизни – где-то далеко. Хочу быть рядом.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю. – Она смотрела ему в глаза. – Это значит – ты вытолкнешь меня в капсулу. Как в зеркале. Это значит – я буду последним, что ты увидишь. Это значит…

– Это значит – ты будешь жить с этим потом.

– Да. – Лена кивнула. – Буду. Но лучше так – чем узнать издалека. Чем прочитать в новостях. Чем… – её голос дрогнул.

Томас обнял её.

– Ты уверена?

– Нет. – Она спрятала лицо у него на груди. – Но это – мой выбор. Как твой – быть со мной.

– Это разные вещи.

– Нет. Одно и то же. – Она подняла голову. – Мы оба выбираем – быть вместе. До конца. Какой бы конец ни был.

Томас смотрел на неё. На женщину, которая хотела разделить с ним всё – включая смерть.

– Я не заслуживаю тебя, – сказал он.

– Это не вопрос заслуг. – Лена улыбнулась. – Это – любовь. Она не спрашивает, заслуживаешь ли.

– А что спрашивает?

– Готов ли принять.

Томас закрыл глаза. Чувствовал её тепло рядом, её дыхание на своей груди, её руку в своей руке.

Готов ли он? Принять любовь – зная цену? Принять счастье – зная, что оно закончится?

Да. Готов.

Потому что альтернатива – не принять. Отказаться. Провести три года в страхе и дистанции.

А это – не жизнь. Это – существование.

– Готов, – сказал он вслух.

– Тогда – довольно.

День 87

Они лежали в темноте.

Его каюта. Тесное пространство, узкая койка, два человека, которым было достаточно.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила Лена.

– Что?

– Что угодно. Что-нибудь, чего я не знаю о тебе.

Томас думал.

– Когда мне было двенадцать, – начал он, – отец взял меня в первый настоящий рейс. Грузовик «Калипсо», маршрут Ганимед – Европа. Три дня в одну сторону.

– Страшно было?

– Ужасно. – Он усмехнулся. – Я вцепился в кресло и не отпускал всю дорогу. Отец смеялся – говорил, что я побелел, как лёд Европы.

– И что случилось?

– Мы долетели. Разгрузились. И на обратном пути… – он замолчал.

– Что?

– На обратном пути отец посадил меня за штурвал. Сказал: «Веди». И я повёл.

– В двенадцать лет?

– Грузовик почти пустой, маршрут простой. Но для меня это было… – Томас искал слова. – Как будто весь мир открылся. Звёзды вокруг, пустота впереди, и я – за штурвалом. Контролирую всё.

– Ты тогда решил стать пилотом?

– Тогда я понял, что уже пилот. Просто – ещё не знал.

Лена прижалась к нему теснее.

– Красивая история.

– Правдивая. – Он обнял её. – Отец умер через четыре года. Сердце, как я говорил. Но тот рейс… – он замолчал.

– Что?

– Тот рейс я помню лучше, чем его похороны. Это страшно?

– Нет. – Лена покачала головой. – Это – нормально. Мы помним моменты жизни, не смерти.

– Ты так думаешь?

– Я так знаю. – Она подняла голову. – Когда мама болела – мне было пятнадцать – я думала, что запомню только больницу, капельницы, запах лекарств. Но потом…

– Потом?

– Потом она выздоровела. И я поняла: я помню не болезнь. Помню, как она смеялась, когда выходила из больницы. Как обняла меня – так крепко, что я не могла дышать. Как сказала: «Всё, малышка, теперь – только вперёд».

– Она сильная.

– Как и твой отец. – Лена улыбнулась. – Они дали нам лучшее – себя. И мы помним это, не боль.

Томас молчал. Думал о Лене – через три года, когда «Икар» будет гореть, когда он вытолкнет её в капсулу.

Что она запомнит? Огонь? Его лицо за стеклом?

Или – эти ночи? Эти разговоры? Эту близость, которая стоила всего?

– Лена.

– Да?

– Когда я… – он не мог сказать «умру». – Когда это случится… обещай мне кое-что.

– Что?

– Помни – это. – Он обвёл рукой вокруг. – Нас. Не огонь, не конец. Это.

– Томас…

– Обещай.

Она молчала долго. Её дыхание – тёплое, влажное – касалось его кожи.

– Обещаю, – сказала она наконец. – Буду помнить это. Всегда.

Он притянул её ближе. Поцеловал – в лоб, в глаза, в губы.

– Спасибо.

– За что?

– За всё. За то, что ты – ты. За то, что выбрала меня. За то, что…

Она прервала его поцелуем.

Слова были не нужны.

День 90

Три месяца в пути.

Томас стоял на обзорной палубе, глядя на звёзды. За спиной – шаги. Он знал – не оборачиваясь – кто это.

Лена встала рядом. Взяла его руку.

– Завтра – первая точка связи, – сказала она. – Сможем отправить сообщения домой.

– У меня некому писать.

– Напиши мне.

Он повернулся к ней.

– Ты здесь.

– Напиши всё равно. – Она улыбнулась. – Хочу иметь что-то от тебя. На потом.

– На потом, – повторил он.

На потом. Когда его не будет. Когда останутся только – воспоминания и письма.

– Хорошо, – сказал он. – Напишу.

Они стояли молча. Смотрели на звёзды.

Три месяца прошло. Шесть – впереди. Потом – Земля. Потом – год, может два. Потом – «Икар».

Потом – огонь.

Но сейчас – сейчас они были здесь. Вместе. Живые.

Томас сжал её руку.

– Лена.

– Да?

– Я не жалею.

– О чём?

– Ни о чём. – Он повернулся к ней. – Ни о Горизонте, ни о Каталоге, ни о том, что узнал. Потому что всё это привело меня – к тебе.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно. – Он смотрел ей в глаза. – Тридцать лет я искал что-то. Не знал что – просто искал. Летал от звезды к звезде, от рейса к рейсу. Думал, что ищу приключения. Или смысл. Или… не знаю что.

– И нашёл?

– Тебя. – Он улыбнулся. – Нашёл тебя. И понял: искал – это.

– Любовь?

– Дом. – Он покачал головой. – Не место. Человека. Кого-то, к кому хочется возвращаться. Ради кого стоит – жить. И умереть.

Лена молчала. Слёзы текли по её щекам – но она улыбалась.

– Это самое красивое, что мне говорили.

– Это самое честное, что я говорил.

Она обняла его. Крепко. Отчаянно.

Он обнял её в ответ.

Они стояли так – двое людей у окна в бесконечность. Позади – три месяца пути. Впереди – шесть. И потом – три года.

И потом – огонь.

Но сейчас – сейчас они были вместе. Рука в руке. Сердце к сердцу.

И это было достаточно.

Позже – много позже – они сидели на обзорной палубе.

Свет приглушён. Звёзды за иллюминатором. Тишина – только гудение систем, только их дыхание.

Томас держал её руку. Не говорил ничего. Не нужно было.

Три года впереди. Тысяча дней. Двадцать шесть тысяч часов.

И потом – огонь. Штурвал. Капсула. Конец.

Но сейчас – это. Её рука в его. Её плечо рядом. Её дыхание – тихое, ровное.

Сейчас – всё, что есть. Всё, что по-настоящему существует.

Томас смотрел на звёзды и думал: вот оно. То, ради чего стоило – всё. Тридцать лет поисков, три аварии, два развода, бесконечные рейсы в пустоте.

Всё – ради этого момента. Ради её руки в его.

Он повернулся к ней. Она смотрела на него – с той же мыслью в глазах.

Слова не нужны. Они знали. Оба.

Три года впереди.

И потом – огонь.

Но сейчас – это.

И это – достаточно.