Корабль «Прометей», орбита Горизонта День 60, вечер

Томас не мог спать.

Это было знакомое чувство – такое же, как перед первым самостоятельным полётом, как перед каждой из трёх аварий, как в ночь перед вторым разводом, когда Марина положила на стол документы и сказала: «Я устала конкурировать с космосом».

Беспокойство. Не страх – Томас давно перестал бояться. Скорее – ожидание. Предчувствие чего-то, что должно произойти.

Он лежал в темноте каюты, глядя в потолок. Слабое мерцание аварийных индикаторов отбрасывало красноватые тени на стены. Гудение систем жизнеобеспечения – привычный, почти незаметный шум, который он слышал тридцать лет. Половину жизни.

Тридцать лет в космосе. Сорок пять – всего. И три года впереди.

Три года до огня. До штурвала. До Лены в спасательной капсуле.

Томас закрыл глаза, но сон не шёл. Вместо этого – образы. Воспоминания. Лица.

Отец – грузный, вечно пахнущий машинным маслом. Механик на верфях Ганимеда. Умер, когда Томасу было шестнадцать. Сердце. Просто не выдержало – сорок лет в невесомости, бесконечные смены, синтетическая еда.

«Найди что-то, ради чего стоит жить», – сказал он в последнюю их встречу. – «Для меня это были корабли. Найди своё».

Томас нашёл. Корабли. Как и отец.

Но сейчас, в темноте каюты, на шестидесятый день экспедиции, он думал: может быть, отец ошибался. Может быть, дело не в кораблях. Может быть – в людях, которых везёшь.

Он думал о Лене.

Томас встал, не зажигая света.

Тело двигалось само – тридцать лет практики, рефлексы пилота. Он натянул комбинезон, застегнул молнию, нашарил ботинки. Каждое движение – привычное, автоматическое.

Коридоры «Прометея» в ночном режиме освещались только аварийными огнями. Красноватый полумрак, тени в углах. Томас шёл, не думая о направлении, и ноги сами принесли его на обзорную палубу.

Горизонт заполнял иллюминатор.

Он стоял там, глядя на сферу, и думал о том дне – шестьдесят дней назад – когда впервые увидел своё отражение.

Огонь. Разваливающийся корабль. Его руки на штурвале – белые от напряжения. За спиной – открытый шлюз, силуэт человека, которого он выталкивает в капсулу.

Тогда он не знал, кого спасает. Теперь – знал.

Лена.

Тихий шорох за спиной. Томас не обернулся – знал по звуку шагов.

– Не спится? – голос Юлиана.

– Нет.

Юлиан подошёл, встал рядом. Не слишком близко – расстояние в метр, может, полтора. Пространство, которое они не могли преодолеть с того дня, как Томас нашёл своё имя в списке жертв.

– Мне тоже, – сказал Юлиан.

Они стояли молча. Двое мужчин перед бесконечностью. Один – который должен был умереть от предательства другого. Другой – который изменил это, убив троих посторонних.

Молчание тянулось. Не враждебное – скорее, выжидающее. Как два корабля на встречных курсах, ожидающие, кто первый даст сигнал.

Томас заговорил первым.

– Я был в списке.

Юлиан не ответил сразу. Потом – тихо:

– Знаю.

– Ты знал с самого начала?

– Нет. Узнал позже. После аварии. Когда ты защитил меня на собрании. – Юлиан помолчал. – Я проверил. Хотел знать, кого… – он не договорил.

– Кого убьёшь?

– Да.

Томас кивнул. Честно. По крайней мере – честно.

– И что ты увидел?

– Три имени. Томас Андерсен. Аиша Коннор. Карлос Веласкес. – Юлиан повернулся к нему. – Техник с Земли. Я его даже не знал.

– А теперь?

– Теперь – не знаю. Записи изменились. Или – были такими с самого начала. Я не могу сказать.

Томас смотрел на Горизонт. На зеркало, которое показало ему смерть. На сферу, которая знала всё – или делала вид, что знает.

– Ты изменил это, – сказал он. Не вопрос – утверждение.

– Попытался.

– Три человека мертвы. Штайнер. Коста. Хименес.

– Да.

– Вместо нас.

– Да.

Молчание.

Томас повернулся к Юлиану. Посмотрел на него – впервые за много дней, по-настоящему посмотрел. Увидел тёмные круги под глазами, щетину, осунувшееся лицо. Человека, который не спал нормально уже недели. Который нёс груз, слишком тяжёлый для одного.

– Зачем? – спросил Томас.

Юлиан не понял.

– Зачем – что?

– Зачем ты это сделал? Зачем изменил? Каталог сказал, что твоя дочь выживет, если ты предашь. А ты – изменил. Теперь ты не знаешь, что с ней будет. Почему?

Юлиан долго молчал. Смотрел на Горизонт, на своё отражение в стекле – размытое, призрачное.

– Потому что не мог, – сказал он наконец. – Не мог убить вас. Не мог посмотреть тебе в глаза – зная, что ты умрёшь из-за меня. Не мог… – он запнулся. – Не мог быть тем человеком.

– Но стал другим. Который убил троих посторонних.

– Да.

– Это лучше?

Юлиан повернулся к нему.

– Я не знаю. Честно – не знаю. Они были людьми. У них были семьи, друзья, планы. Штайнер – пятеро внуков. Хименес – двое детей. Я убил их ради… – он замолчал.

– Ради нас.

– Ради вас. Ради себя. Ради Марии, которая ещё не родилась. – Юлиан покачал головой. – Морено сказал мне: иногда приходится выбирать. Одна жизнь против трёх. Жестокая математика.

– И ты выбрал.

– Я попытался обмануть математику. Найти уравнение, в котором все останутся живы. Но… – он развёл руками. – Уравнение не сошлось. Трое всё равно погибли. Просто – другие трое.

Томас молчал. Думал.

Он вспомнил «Селену-7». Грузовой отсек, трое техников, переборку, которую он закрыл. Пятнадцать лет назад – но помнил каждую деталь. Запах горелой проводки. Крики за металлической стеной. Своё собственное дыхание в шлеме – хриплое, частое.

Он закрыл переборку. Трое погибли. Пятнадцать выжили.

Жестокая математика.

– На «Селене», – начал Томас медленно, – я не думал. Просто – действовал. Рефлекс. Трое или пятнадцать – очевидный выбор. Потом – думал. Годами думал. Правильно ли. Мог ли иначе. Были ли варианты.

– И?

– И понял: вариантов не было. Или – были, но я их не видел. В тот момент – не видел. – Томас посмотрел на Юлиана. – Ты – видел. Варианты. Нашёл третий путь, когда все говорили, что есть только два.

– Третий путь, который убил троих.

– Другой третий путь убил бы нас. – Томас пожал плечами. – Выбор между плохим и очень плохим – это не выбор. Это – реальность.

Юлиан молчал.

– Я не говорю, что ты поступил правильно, – продолжал Томас. – Не знаю, что такое «правильно» в этой ситуации. Но ты сделал выбор. Взял ответственность. Не спрятался, не переложил на других.

– Я спас вас ценой троих незнакомцев.

– Да.

– Это – героизм? Или эгоизм?

– Это – человечность. – Томас усмехнулся. – Мы спасаем тех, кого знаем. Тех, кого любим. Тех, кто рядом. Не потому что они важнее – потому что они наши.

– Это несправедливо.

– Да. И это – правда.

Молчание.

Горизонт продолжал своё вечное вращение за иллюминатором. Зеркало, видящее всё. Записывающее всё.

– Томас, – сказал Юлиан тихо. – Я не прошу прощения. Не знаю, заслуживаю ли.

– Не просишь.

– Нет. Просто… – он запнулся. – Просто хочу, чтобы ты знал. Я видел твоё имя. Знал, что ты умрёшь из-за меня. И – не смог. Не смог позволить этому случиться.

– Почему?

– Потому что ты защитил меня. На собрании, после аварии. Когда все хотели превентивных мер – ты встал и сказал: «Я видел, как он рисковал ради Лены. Это не поступок предателя».

Томас помнил. Помнил, как стоял перед экипажем, как говорил слова, в которые верил. Помнил, как Юлиан смотрел на него – с удивлением, с благодарностью, с чем-то похожим на надежду.

Потом – нашёл своё имя в списке. И надежда умерла.

– Ты рисковал ради Лены, – сказал Томас. – При аварии. Бежал за мной в модуль. Помогал вытаскивать.

– Да.

– Человек, который это делает – не убийца.

– Но я убил троих.

– Других троих. Не нас.

– Это меняет что-то?

Томас думал долго. Смотрел на Горизонт, на своё отражение в стекле, на силуэт Юлиана рядом.

– Для них – нет, – сказал он наконец. – Для меня – да.

– Почему?

– Потому что я жив. Потому что Аиша жива. Потому что какой-то техник на Земле, которого я не знаю, тоже жив. – Томас повернулся к Юлиану. – Это не справедливо. Не правильно. Не честно. Но это – правда. Я жив, потому что ты сделал выбор. И я не знаю, как к этому относиться.

– Злишься?

– Злюсь. – Томас кивнул. – Злюсь, что ты решил за меня. Что поставил мою жизнь выше жизни Штайнера. Злюсь, что теперь я должен жить, зная цену.

– И?

– И – благодарен. – Томас усмехнулся горько. – Благодарен, что жив. Что у меня есть ещё три года. Что смогу… – он замолчал.

– Что?

– Что смогу быть с Леной.

Юлиан не удивился.

– Ты знаешь?

– Что она – та, которую я вытолкну в капсулу? – Томас кивнул. – Знаю. С первого дня, когда увидел отражение. Не сразу понял – но потом… всё сошлось.

– И ты…

– Я выбрал. – Томас повернулся к Горизонту. – Выбрал быть с ней. Знать, что через три года умру за неё. И всё равно – быть с ней.

– Почему?

– Потому что это – мой выбор. Не твой. Не Каталога. Мой.

Молчание.

Юлиан стоял рядом – не враг, не друг. Что-то между. Человек, который спас его жизнь, убив троих других. Человек, которого он не мог простить – и не мог ненавидеть.

– Теперь я умру на «Икаре», – сказал Томас. – Через три года. Не от твоего предательства – от пожара.

– Ты мог бы не лететь на «Икар».

Томас посмотрел на него. Долго. Увидел – не врага, не предателя. Человека. Усталого, измученного, несущего груз, который большинство не смогло бы поднять.

– Я полечу, – сказал он. – Потому что там будет Лена. И потому что теперь это мой выбор. Не твой. Не Каталога. Мой.

Юлиан молчал.

– Это не прощение, – добавил Томас. – Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Но это – закрытие. Конец одной истории. Начало другой.

– Какой другой?

– Моей. С Леной. С тремя годами, которые у меня есть. – Томас отвернулся к Горизонту. – Я не хочу потратить их на злость. На месть. На ненависть к человеку, который спас мне жизнь способом, который я не выбирал.

– Ты великодушнее, чем я заслуживаю.

– Нет. – Томас покачал головой. – Я – эгоистичнее. Хочу прожить три года счастливым. Или – насколько возможно счастливым. А счастье не живёт рядом с ненавистью.

Юлиан кивнул. Понимал – или делал вид, что понимает.

– Спасибо, – сказал он.

– За что?

– За честность. За то, что сказал – вместо молчания.

Томас усмехнулся.

– Молчание – не мой стиль. Тридцать лет в космосе – научился говорить то, что думаю. Завтра можно не проснуться. Незачем откладывать.

– Мудро.

– Практично. – Томас пожал плечами. – Мудрость – для тех, у кого много времени. У меня – три года. Каждый день на счету.

Они стояли рядом – два человека, связанные выбором, который ни один из них не хотел делать. Горизонт светился за иллюминатором – вечный, безразличный, всезнающий.

– Юлиан.

– Да?

– Один вопрос.

– Спрашивай.

– Если бы ты мог вернуться… сделать иначе… ты бы сделал?

Юлиан молчал долго. Думал.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Каждый день спрашиваю себя. И каждый день – разный ответ.

– Это честно.

– Это – правда. Единственная, которую могу дать.

Томас кивнул.

– Тогда – достаточно.

Позже – много позже – Томас сидел в своей каюте.

Разговор с Юлианом оставил странное чувство. Не облегчение – скорее, ясность. Как после долгой болезни, когда туман наконец рассеивается и мир снова обретает чёткие контуры.

Он ненавидел Юлиана? Нет. Уже нет.

Простил его? Тоже нет. Может быть – никогда.

Но между ненавистью и прощением существовало пространство. Место, где можно жить. Место, где можно дышать.

Закрытие.

Томас открыл ящик стола. Внутри – немногое. Личные вещи, которые он взял с собой. Старый компас отца – механический, бесполезный в космосе, но дорогой. Фотография матери – молодой, улыбающейся, ещё до болезни. Записная книжка – потёртая, исписанная координатами и расчётами.

И ещё одна фотография. Недавняя.

Лена.

Он сделал её три недели назад, когда она не замечала. Она сидела в кают-компании, читала что-то на планшете. Свет падал сбоку, освещая профиль – маленький нос, упрямый подбородок, прядь волос, выбившаяся из-за уха.

Красивая. Не в том смысле, в каком говорят о моделях или актрисах. Красивая – как закат на Ганимеде, который он видел в детстве. Как первый самостоятельный взлёт. Как что-то, от чего сердце сжимается и расширяется одновременно.

Томас провёл пальцем по её лицу на экране.

Три года. Тысяча девяносто пять дней. Двадцать шесть тысяч часов.

Много – или мало?

Он не знал. Но знал одно: каждый из этих часов стоил больше, чем вся его предыдущая жизнь.

Он вспомнил свой первый брак.

Анна. Двадцать три года ему, двадцать один – ей. Молодые, глупые, уверенные, что любовь побеждает всё.

Она ждала его на Земле. Он летал – грузовые рейсы, сначала внутрисистемные, потом – дальние. Месяц дома, два – в космосе. Потом – два дома, три в космосе. Потом – соотношение стало ещё хуже.

Она устала ждать. Он не мог остановиться.

Развод был тихим, почти дружеским. «Я не могу конкурировать с бесконечностью», – сказала она. И была права.

Второй брак – Марина. Она понимала космос – сама была диспетчером на станции Ганимеда. Понимала – но не принимала.

«Ты любишь корабли больше, чем людей», – сказала она в последнюю ночь. И тоже была права.

Два развода. Ноль детей. Сорок пять лет жизни – и что в итоге? Корабли, маршруты, аварии. Тридцать лет в пустоте, среди звёзд, которым всё равно.

А теперь – Лена.

Женщина, ради которой он умрёт. Женщина, которую знал всего два месяца – но чувствовал, что знал всегда.

Это было страшно. Страшнее, чем любая авария. Страшнее, чем разгерметизация или пожар. Страшнее всего, с чем он сталкивался за тридцать лет.

Потому что раньше он рисковал только собой. Теперь – рисковал её.

Он нашёл её в медотсеке.

Ночная смена. Лена сидела за консолью, просматривая данные – медицинские показатели экипажа, отчёты систем мониторинга. Свет экрана освещал её лицо мягким голубым сиянием.

– Не спится? – спросила она, не поднимая глаз.

– Нет.

– Мне тоже.

Томас подошёл, сел на край кушетки напротив. Молчал, глядя на неё.

– Ты разговаривал с Юлианом, – сказала Лена. Не вопрос – утверждение.

– Откуда знаешь?

– Видела вас на обзорной палубе. Через мониторинг безопасности. – Она наконец подняла глаза. – Не подслушивала. Просто – видела.

– И что видела?

– Двух мужчин, которые наконец разговаривают.

Томас кивнул.

– Мы поговорили.

– И?

– И – закрыли что-то. Не простили – но закрыли.

Лена отложила планшет. Повернулась к нему полностью.

– Как ты? – спросила она.

Простой вопрос. Но в её голосе – что-то, что делало его важнее любого другого.

– Не знаю, – честно ответил Томас. – Странно. Легче – и тяжелее одновременно.

– Почему тяжелее?

– Потому что теперь не могу ненавидеть его. А ненависть – простая эмоция. Понятная. Без неё… – он замолчал.

– Без неё?

– Без неё остаётся только – жить. Идти дальше. Делать выборы.

Лена встала, подошла к нему. Села рядом на кушетку. Их плечи почти касались.

– Какие выборы?

Томас смотрел на неё. На её лицо – близкое, тёплое, живое.

– Я видел свою смерть, – сказал он. – В зеркале. Шестьдесят дней назад.

– Я знаю.

– Знаешь?

– Видела твой запрос. Случайно. – Лена опустила глаза. – Не хотела шпионить. Просто… увидела.

– И ты знаешь, кого я спасаю?

– Да.

– Давно?

– С Горизонта.

Томас молчал. Смотрел на неё – на женщину, которая знала его судьбу дольше, чем он осмеливался признать.

– Почему не сказала? – спросил он.

– Это был твой секрет. Твой выбор – рассказать или нет. – Лена подняла глаза. – Я не хотела отнимать это у тебя.

– А теперь?

– Теперь ты рассказал сам.

Томас усмехнулся. Горько – но и с чем-то похожим на облегчение.

– Да. Рассказал.

– Зачем?

– Потому что устал нести один. – Он повернулся к ней. – И потому что… – слова застряли в горле.

– Потому что – что?

Томас не был человеком, который легко говорит о чувствах. Тридцать лет в космосе – среди инженеров, пилотов, техников. Людей, для которых эмоции – слабость, помеха, нечто, что мешает делать работу.

Но сейчас – здесь, рядом с ней – он понял: молчание – большая слабость.

– Потому что хочу быть с тобой, – сказал он. – Три года. Или сколько осталось. Хочу – быть с тобой.

Лена не ответила. Её рука – маленькая, тёплая – нашла его руку. Сжала.

– Ты знаешь цену, – сказала она тихо.

– Знаю.

– Через три года – «Икар». Пожар. Ты останешься на мостике.

– Знаю.

– И ты всё равно…

– Всё равно. – Томас сжал её пальцы. – Потому что три года с тобой – стоят того. Стоят – всего.

– Это нечестно.

– Ничто не честно. Но это – моё. Мой выбор. Моя жизнь. Моя смерть.

Лена молчала. Смотрела на их сплетённые руки – его большую, грубую, со шрамами от тысячи ремонтов; её маленькую, точную, руку хирурга.

– Я не хочу, чтобы ты умирал за меня, – сказала она.

– Я тоже не хочу. – Томас усмехнулся. – Но выбор не в том – умирать или нет. Выбор – как жить до этого.

– И ты выбираешь…

– Быть с тобой. Да.

Она подняла глаза. В них – слёзы. Не пролившиеся – только блеск на ресницах.

– Почему я? – спросила она. – Почему – именно я?

– Не знаю. – Томас покачал головой. – Не могу объяснить. Просто – ты. С первого дня. С того момента, как увидел тебя на брифинге, два года назад. Что-то… – он замолчал, подбирая слова. – Что-то сдвинулось. Внутри. Как будто нашёл то, что искал всю жизнь, но не знал, что ищу.

– Это – страшно.

– Да. Самое страшное, что со мной случалось.

– Но ты не убегаешь.

– Убегал. Все эти месяцы – убегал. Избегал тебя. Боялся привязаться. Знал, чем это закончится – и боялся.

– А теперь?

– Теперь – устал бояться. – Томас повернулся к ней. – Три года – это много. Или мало. Зависит от того, как их прожить. Я могу потратить их на страх, на дистанцию, на защиту от боли. Или – могу прожить их с тобой.

– И ты выбираешь…

– Тебя. Выбираю – тебя.

Лена закрыла глаза. Слеза – одна, медленная – скатилась по её щеке.

Томас поднял руку. Осторожно – как будто она могла разбиться от прикосновения – стёр слезу большим пальцем.

– Лена.

Она открыла глаза.

– Я не обещаю, что будет легко. Не обещаю, что не будет больно. Не обещаю – ничего, кроме одного.

– Чего?

– Что каждый день этих трёх лет – я буду рядом. Пока могу. Пока дышу. Пока…

Она не дала ему договорить.

Её губы – мягкие, тёплые, живые – нашли его губы.

Томас целовался. Впервые за много лет – целовался так, как будто это имело значение. Как будто этот поцелуй – начало чего-то. Не конец – начало.

Три года. Тысяча дней. Двадцать шесть тысяч часов.

Каждый – на вес золота.

Позже они сидели рядом, её голова на его плече.

Медотсек погрузился в тишину – только гудение систем, только далёкий шум вентиляции.

– Томас.

– Да?

– Я должна тебе кое-что сказать.

– Говори.

– Я тоже знаю свою смерть. – Её голос – тихий, почти шёпот. – Через шесть лет. Синдром Лейбовица-Чена.

Он напрягся.

– Ты уверена?

– Видела в Каталоге. Ещё в первые дни.

– И…

– И могла бы спастись. Была статья – лечение. Автор – молодой учёный, Доминик Вернер. Ему сейчас девятнадцать. Через восемь лет он опубликует работу, которая станет делом его жизни.

– Но?

– Но если бы я прочитала статью… – Лена замолчала. – Если бы узнала механизм – я бы украла его будущее. Его смысл жизни.

– И ты…

– Закрыла файл. Не дочитав.

Томас молчал. Думал.

Она могла спастись. Могла прожить дольше. Вместо этого – выбрала сохранить судьбу незнакомого юноши. Выбрала – неопределённость ради чужого смысла.

– Ты храбрее меня, – сказал он.

– Нет. Просто – по-другому. – Лена подняла голову, посмотрела на него. – Ты умрёшь за меня через три года. Я, возможно, умру через шесть. Мы оба знаем цену – и всё равно выбираем быть вместе.

– Это безумие.

– Это – любовь.

Слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Важное. Слово, которое ни один из них не говорил раньше – но оба чувствовали.

– Любовь, – повторил Томас.

– Да.

– Ты уверена?

– Нет. – Лена улыбнулась. – Но это единственное слово, которое подходит.

Томас обнял её. Крепко. Как будто мог защитить от всего – от болезни, от времени, от смерти.

Не мог. Знал это.

Но мог – быть рядом. Пока возможно. Пока дышит.

– Три года, – сказал он.

– Три года.

– А потом?

– Потом – увидим. – Лена положила голову ему на грудь. – Может, записи изменятся. Может, Вернер найдёт лечение раньше. Может… – она не договорила.

– Может – что?

– Может – это неважно. Важно – сейчас. Этот момент. Мы – вместе.

Томас закрыл глаза.

Она была права. Будущее – неопределённо. Записи – меняются. Каталог – не всеведущ.

Но этот момент – реален. Её тепло рядом. Её дыхание на его груди. Её рука в его руке.

Сейчас – всё, что есть. Всё, что по-настоящему существует.

Он думал о смерти.

Не со страхом – скорее, с любопытством. Как пилот думает о штормах: опасно, но неизбежно. Часть работы.

Три года. «Икар». Пожар.

Он видел это в зеркале – свои руки на штурвале, огонь за спиной, силуэт в капсуле. Теперь знал: силуэт – Лена. Женщина, которую любит.

Умереть за кого-то – что это значит?

Тридцать лет назад он сказал бы: героизм. Жертва. Нечто великое, достойное памятников и историй.

Теперь – понимал иначе.

Умереть за кого-то – это просто: не мочь иначе. Не выбор между смелостью и трусостью. Выбор между – быть собой и предать себя.

Когда огонь охватит «Икар», когда придёт время – он не будет думать о героизме. Не будет взвешивать варианты. Просто – сделает то, что должен.

Вытолкнет её в капсулу. Останется на мостике.

Не потому что храбрый. Потому что – любит.

И это – достаточно.

Лена заснула на его плече.

Томас сидел неподвижно, боясь разбудить. Смотрел на её лицо – расслабленное, спокойное. Во сне она выглядела моложе, уязвимее.

Он думал о будущем.

Три года вместе. Не здесь – на «Прометее» они останутся ненадолго. Потом – возвращение на Землю. Или на Марс. Или куда-нибудь ещё.

Где-нибудь, где можно жить. Просыпаться рядом. Завтракать вместе. Спорить о глупостях. Мириться. Снова спорить.

Обычная жизнь. То, чего у него никогда не было.

Два брака – и ни одного настоящего дома. Тридцать лет – и ни одного места, куда хотелось бы вернуться.

Теперь – может быть, впервые – он понимал, что «дом» – это не место. Это – человек.

Лена.

Она была его домом. Здесь, на корабле за орбитой Плутона, в пятидесяти двух астрономических единицах от Солнца – он был дома.

Потому что она была рядом.

Утро.

Томас проснулся в медотсеке, на кушетке. Лена – рядом, свернувшаяся калачиком, её голова всё ещё на его плече.

Он не шевелился. Смотрел на неё. Запоминал.

Каждую линию её лица. Каждую прядь волос. Каждый изгиб губ.

Три года. Тысяча дней. Двадцать шесть тысяч часов.

Он проживёт каждый из них так, как будто последний. Потому что – почти – так и есть.

Лена открыла глаза. Сонные, тёплые.

– Доброе утро, – сказала она.

– Доброе.

Она улыбнулась. Потянулась. Поцеловала его – легко, мимолётно.

– Ты всю ночь не спал?

– Спал. Немного.

– Врёшь.

– Да.

Она рассмеялась. Тихо, сонно, прекрасно.

Томас смотрел на неё и думал: ради этого – стоит умереть. Ради этого смеха, этих глаз, этого утра.

Ради неё.

Они вышли из медотсека вместе.

Коридоры «Прометея» просыпались – экипаж начинал новый день. Маркус с чашкой кофе у двери кают-компании. Аиша в лаборатории, уже погружённая в работу.

Юлиан у входа в инженерный отсек. Он увидел их – вместе, плечом к плечу – и что-то изменилось в его лице. Не улыбка – но и не боль. Что-то похожее на… принятие.

Он кивнул Томасу. Коротко, почти незаметно.

Томас кивнул в ответ.

Закрытие. Не прощение – но достаточно.

Позже – один в своей каюте – Томас смотрел на фотографию Лены.

Три года впереди. «Икар» в конце.

Он не знал, изменится ли запись. Не знал, можно ли избежать судьбы. Не знал – многое.

Но знал одно.

Я умру через три года. Это не изменилось.

Но как я проживу эти три года – мой выбор.

И я выбираю быть с Леной.

Несмотря на цену.

Несмотря на боль.

Несмотря на конец, который вижу так ясно.

Потому что три года с ней – стоят вечности без неё.

Это – мой выбор.

Единственный, который имеет значение.